После обеда и отдыха, от которого стараниями Джарода нельзя было увильнуть, я села за рояль. Я боялась прикасаться к клавишам с того дня, как мне привиделась беременность. Но теперь страх ушёл. Свои и мамины воспоминания я больше не путаю. И страшную мамину мелодию играть больше не буду. Лучше вспомнить, что я разучивала сама, когда мама ещё была со мной. Зря, наверное, я спрятала эти воспоминания в дальнем углу сознания! Что-нибудь прозрачное и светлое, как вальсы Шопена. Противоречащее тяжести, лежащей у меня на сердце, и мрачной перспективе, которая перед нами маячит.
Так увлеклась, что не заметила, как на смену тусклому сизому дню пришли такие же сумерки. Очнулась, озябнув. Чувствую спиной, что уже не одна в комнате. Джарод!
С тех пор, как мы решили держаться друг от друга подальше, он не приходил в это крыло. Разговаривали мы только за едой. Он рассказывал, что ему удалось узнать об охране. Я жаловалась на бесплодность своих поисков. Соприкасались коленями и кончиками пальцев, жадно смотрели друг на друга. Воздух между нами дрожал, как наэлектризованный. А потом убирали посуду и разбредались в разные стороны. Перед сном мой ангел-хранитель заходил ко мне, чтобы дать лекарства, целовал в щёку и, пожелав доброй ночи, плотно закрывал за собой дверь.
Сколько мы ещё продержимся?
Перестаю играть и поворачиваюсь к нему. Стоит, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки. Взъерошенный, в клетчатой фланелевой рубашке и смешной жилетке с меховой отделкой. Не могу удержаться от улыбки. Смущённо улыбается в ответ и говорит, кашлянув:
— Здесь холодно. Что, я совсем по-дурацки выгляжу?
Мне хочется встать, поправить на нём жилетку, пригладить его волосы — но я остаюсь сидеть.
— Не совсем. Именно то, что нужно, чтобы уравновесить моё платье.
— Ты в нём как девчонка, Мия. Я засмотрелся на тебя. И, кстати, заслушался.
— Давно слушаешь?
— Давно. Я не знал, что ты так хорошо играешь. У нас дома обязательно будет рояль!
«У нас дома…»
— Ты тоже о нём думаешь, Джарод? О нашем будущем доме?
— Я только о нём и думаю, — признаётся он. — Это помогает… быть в тонусе.
— По-прежнему ничего нет? — спрашиваю я о «слабом звене», которое он ищет.
— Ничего, — отвечает Джарод, темнея лицом. — Наша стража по-своему идеальна. Каждый наверняка давно не в ладах с законом, но шантажировать кого-то из них, как Салливана, я отсюда не могу. Обещать деньги бесполезно, им и так очень хорошо платят. Ни одного недовольного я не нашёл, никто не откажется ради моего журавля от своей жирной синицы. Попытаться сыграть на сочувствии? Но как раз оно-то им совершенно не свойственно. Насквозь циничные уравновешенные парни, не отягощённые никакой моралью.
— Ты уверен, что мы не справимся своими силами? Нас двое, Джарод! Я выздоровела. И тоже кое-что умею!
— Ты многое умеешь, Мия, — произносит он ласково, — и мы обязательно используем твои навыки. Но рисковать тобой я не буду. И время у нас ещё есть.
Подаётся вперёд, словно хочет приблизиться ко мне — но не двигается с места.
— Когда закончишь, приходи греться! Я растопил камин.
Я не успеваю ответить. На границе слышимости возникает знакомый звук, от которого мне становится не по себе. Он усиливается. Вместе с ним растёт тревога. Вертолёт. Чего я испугалась? Это просто меняется охрана, гостей мы пока не ждём. Почему так колотится сердце? Внутри щекотно. Опять сигнал? Вспышка, ещё одна, и неимоверно чёткая картинка-озарение перед глазами!
Я знаю, где мама спрятала своё письмо!
Тренированное чутье, позволяющее мне понять, как работает любое устройство, распространяется и на музыкальные инструменты. Я могу найти подход к чему угодно, хоть к виолончели, хоть к варгану, это лишь вопрос времени — часы мне понадобятся, чтобы разобраться, или минуты. У меня абсолютный слух и идеальное чувство ритма, но того, что превращает правильно чередующиеся звуки в искусство — таланта! — увы, нет. Поэтому притворяться музыкантом я никогда не любил.
У Мии музыкальный талант есть. Я узнал это ещё в прошлый раз, когда мелодия Кэтрин проняла меня до костей! Сегодня, заслышав фортепианные аккорды, я сначала напрягся: вдруг Мия снова пытается выразить музыкой нечто скверное, ползущее наверх из глубин её общей памяти? Если так, я просто обязан быть рядом! И я покинул свой пост у радиолы, в динамиках которой сейчас всё равно один только монотонный шум дождя. Прикрыл кухонное окно, подбросил топлива в камин и отправился в гостиную.
Но всё оказалось приятней: Мия играла для собственного удовольствия. Нот мы здесь не нашли, она воспроизводила по памяти этюды и вальсы, которые, видимо, любила в детстве. Иногда сбивалась и останавливалась, вспоминая. Никто не назвал бы её игру виртуозной, но, начав слушать, я уже не смог уйти — её душа разговаривала сейчас со мной. Душа нежной и умной девочки, тоскующей о матери — девочки, которой многие годы отчаянно не хватало любви.
