Поэзия С.С. Боброва 463 вую очередь это относится к рецензии на «Рассвет полночи» и, может быть, исключительно к ней. Вот что пишет Мартынов: «Лирическое стихотворство (...) воспаряет под облака, гремит, восторгает читателей, но в сих действиях повинуется законодателям. Смело можно сказать, что г. Бобров во многих своих произведениях им повинуется; а во многих - одной своей Природе и Гению. Он идет по следам, ежели есть они; прокладывает сам себе стезю, если еще оной не было, и последнее чаще в нем примечается, нежели первое» {Мартынов 1804. С. 33-34). Далее, поскольку «примеры лучше рассуждений», он приводит отрывки из стихов Боброва и дает волю своему восторгу. Восхищает его именно «отвага» поэта: «Встречал ли кто у наших Поэтов-самозванцев такую отважную черту? Я воображаю всю громаду вселенныя, взлетаю меж светил небесных в глубокую ночь и вижу этот бледный висящий день при наступлении рассвета! (...) Какая отважность в мыслях, в выражениях! какой прибор слов! какая новость в изображении! (...) Здесь высокие предметы и чудесные их действия, как бы нарочно, но впрочем без всякого принуждения, подобраны к произведению в нас необыкновенного впечатления» (с. 35-38). Оправдание «отваге» Боброва, попирающего «правила», критик видит в новизне и неподражательности его творений, ведь «возвышенное» - область риска и эксперимента. Неудачи и «излишества» здесь почти неизбежны, и Мартынов между похвалами с видом беспристрастия указывает на них, например, говоря о словотворчестве своего героя: «Иногда творческий талант Поэта- живописца чувствует недостаток в языке, как он ни обилен; и потому сам изобретает слова. Напр(имер), Поэт называет моря гороносными, как кажется, по кораблям, по ним плавающим; в другом месте море называется гробом водосланым от соленой воды; кровомлечное лице, светлолучный и пр. Так составлял слова Пиндар, Омир! Правда, иногда Поэт вольность сию простирает до излишества, как, например, когда говорит: "в одежде скорби слезошвенной" или "музы в плаче растопленны", но кто не простит ему сей вольности?» (с. 39).
464 В Л. Коровин В 1805 г., после выхода «Херсониды», Мартынов опубликовал еще две статьи о Боброве. Первая принадлежит студенту Педагогического института И.Т. Александровскому, лучшему ученику Мартынова первого выпуска. Это «Разбор поэмы Таврида» {СВ. 1805. Ч. 5. Март. С. 301-311), написанный еще до появления второй редакции поэмы и прочитанный на публичном испытании студентов 15 февраля 1805 г. Александровский тоже увидел в Боброве поэта, прокладывающего «особенную стезю»: «Прочитав Тавриду, нельзя, кажется, не сказать, что автор сей книги отворяет новую дверь в российскую поэзию. Всякой предмет описывает он не подражательным, а свойственным себе образом. Сколь ни смелы, сколь ни отважны таковые предприятия в глазах обыкновенного человека; но то, что многим кажется невозможным, и всем трудным, бывает удобно и легко для гения. С великим духом, с пламенным воображением, с твердой решимостью пускается он в обширное море изобретения - и счастливо достигает желанного пристанища» (с. 301-302). Однако Александровский настроен более критично и больше учителя уделяет внимания тому, в чем видит погрешности. Так, его «останавливают слишком сложные слова, каковы суть: шахматно-пегий, баг- ровоцветный и подобные; слишком новые и непонятные термины, как-то: смерчи, плежущий, понурый и другие; а иногда и противусильные ударения...» (с. 302). В стихах, обращенных к Создателю - «Но что реку? Лишь Ты восхощешь, / Шатнется мир на ломкой оси» - эпитет «ломкий» кажется ему «умаляющим всемогущество Божие» (с. 308). Осторожные замечания Александровского не остались без возражений, и в журнале Мартынова появилась вторая статья, принадлежащая Л.Н. Неваховичу, - «Мнение о разборе 2-й песни Тавриды» {СВ. 1805. Ч. 8. Август. С. 144-159). Полемические цели автора здесь заявлены сразу: «Защищать Тавриду не нужно. Но открывать красоты там, где, может быть, иные по скорости заключают об них иначе - есть долг приятнейший всякого любителя Словесности» (с. 145). В частности, его занимает осужденный Александровским
