— Вот я и говорю: условия — лучших и желать не надо. Налоги сняли, долги, значит, давние списали, трудодень становится весомее, не то, что прежняя палочка. Прикинешь в уме — только живи, не ленись и радуйся… А вот не по мне это все. Не по мне! Вот и весь разговор! Нет у меня покоя. Злость какая-то против самого себя… — стукнул дед Яким кулаком в сухую грудь и закрутил головой, словно стряхивая с нее воду. — Кто я теперь? Кто?
— Угу, — прогудел в ответ Сильвестр Михайлович и виновато взглянул на своего друга.
— В том-то и дело! Вижу, понимаешь ты меня… И сочувствуешь. Я сейчас словно насекомое… А кем был? Отвечай! — приказал дед Яким, вытянув тонкую жилистую шею.
— О-о-о, — отозвался хозяин.
— Так вот… А еще доказываешь. Расстроил ты меня своими разговорами. Давай еще выпьем!
Галина смотрела на эту необыкновенную пару, слушала беседу и едва сдерживалась, чтобы не засмеяться. Правда, беседы, как таковой, и не было. Говорил все время только дед Яким, суетился, размахивал руками, а Сильвестр Михайлович сидел неподвижно, лишь иногда вставлял редкое слово.
У хозяина дома был могучий бас, и, казалось, он старается не говорить громко, чтобы случайно не завалился потолок. Иногда, вместо ответа, он только беззвучно шевелил губами и беспомощно улыбался, словно извиняясь за то, что не может справиться со своим голосом.
— Посмотришь, другой в жизни и «пи ер квадрат» не понимает, а живет себе, как пырей вверх тянется. Возьми хоть Егора Лямкина… Сварит жена котел картошки, а в том котле — ведро, набьет он за обе щеки и доволен жизнью. И никакие ему предложения и диспуты не нужны. Хоть земля провались, лишь бы его хлев и свиньи остались. Это жизнь? А теперь отвечай: кто ты такой?! Кто?
— Ну-у-у, — отозвался Торопыгин.
— Правильно! Вот ты властелин степи, от твоего голоса земля дрожит, у тебя талант. За это тебе два ордена дали! Можно сравнить твою жизнь с жизнью Лямкина? Вот то-то ж. А теперь посмотри, кто я. Никто! Вот и весь разговор! Мы с тобой характерами сошлись, оба диспутировать любим… Но в жизни ты на своем месте, а я болтаюсь так себе туда-сюда. Вверху небо, внизу земля, а вокруг пусто. Нет мне настоящего применения. Тоскует моя душа.
Дед Яким умолк, вздохнул, уныло посмотрел на стены.
— А раньше, бывало, гремел Яким Нещенко! На Днепрогэсе работал, на этой, как ее… тьфу, пакость, забыл…
— На плотине, — подсказала бабка Степанида.
— Да-да, на плотине. А откуда ты знаешь?
— Да биографию твою не раз слышала, уже наизусть выучила.
— Так вот! Знай, кто такой Яким Нещенко. Раньше я очень горячий был. На Днепрогэсе первую премию получил — граммофон с пластинками. Потом услышал призыв — на Магнитку! Я со своей Аленой уже там… Позже Комсомольск строил, Гисарский канал копал. Семнадцать грамот у меня в сундуке, а благодарностей — не перечесть. Вот кто я такой! Хоть с орденом меня и обошли, но все равно я был главным устроителем нашей советской жизни, главным хозяином ее. Вот что! И весь разговор! Без меня ни одно большое дело не начиналось. А потом осечка вышла. Услышал я, что планируется Северо-Крымский канал, и сразу же махнул сюда. Приехал да и увяз, сижу на бочке, жду. Надоело, душа жаждет подвига!
Дед Яким тяжело вздохнул, смахнул с лица пот. Он совсем опьянел.
— Вот и хочу я посоветоваться с тобой, Се-евилер… Тьфу, ты, беда, имени своего друга выговорить не могу — до чего дожил!.. Ну, зачем тебя так назвали?
Сильвестр Михайлович только виновато улыбнулся, как будто говорил: «Сам не знаю…»
— Ты бы поменял свое имя на какое-нибудь модное. А то язык сломаешь, пока выговоришь.
Дед Яким нашинковал на вилку кружочек соленого огурца, хотел было положить в рот, но забыл и снова начал:
— Хочу я, Се-ли-верста, посоветоваться с тобой — куда мне теперь податься? На целину, на Братскую ГЭС или еще куда?
— Умирать пора, а он еще кипит… Сидел бы уже здесь, — ворчала Степанида.
— Не подгоняй, сам помру! — обиделся дед Яким. — Что посоветуешь, друг?
— Это не дело — бегать. Подожди, и тут для тебя дело будет! — заговорил вдруг Сильвестр Михайлович. Галине показалось, что это раздался гудок парохода.
Она встала и пошла в свою комнату. Перед глазами все еще стояла газетная заметка. Легла на кровать и закрыла глаза.
А через дверь еще долго слышался взволнованный, по-петушиному задиристый голос деда Якима.
Виктор вернулся в село не через неделю, как думал Стукалов, а через день. Выпрыгнул из кузова автомашины возле торопыгинского двора, поспешно открыл калитку, взошел на крыльцо.
— К Галочке, что ли? Нет ее! — крикнула в открытое окно Степанида. — Поехала в колхоз имени Калинина проверять соревнования.
— Одна поехала?
— Нет, полная машина людей!
— Когда вернутся?
— Обещали вечером. А как там отара?
Виктор не ответил. Стоял, о чем-то сосредоточенно думая.
— Приплод какой, спрашиваю! — недовольно переспросила его бабка.
— А-а-а, приплод? Известно, ягнята… — Виктор не заметил, как она обиженно сжала губы.
Ссутулившись, побрел по улице. Из задумчивости его вывел голос.
