Он глянул на часы – уродливые золотые стрелки показывали шесть утра – и поставил чайник. Питер рассмеялся, может, вспомнил: когда мы были уличными художниками и жили в одной квартире, он поддерживал мой необычный распорядок дня.
– Ладно, тебя не жалко. Надеюсь, Катя спит крепче.
– Я лег недавно, а Кати дома нет. – Питер выдавил улыбку и разлил по чашкам кипяток. В свою я положил пакетик зеленого чая, сел и кивнул, поощряя продолжать. – Катя опять ушла ночевать к Лене, – вздохнул друг и тоже бросил заварку в чашку. – Сказала, я никчемный маляр.
– Какой раз она говорит это, но все равно возвращается?
Несмотря на разногласия, Питер и Катя оставались вместе. Так выглядит любовь? Вместе, несмотря ни на что. Питер и Катя были взбалмошной творческой парой. Он художник, она поэтесса. И, определенно, они стоили друг друга.
– Сто сорок восьмой, – не оценив моего веселого тона, ответил Питер. Он сел и поерзал на табурете. – Зачем я женился?
– Любовь зла…
– Катя не коза!
– Она вернется. – Я потрепал друга по плечу.
Вспомнил Яну. Вот бы я встретил ее четыре года назад, до знакомства с Марией… Мое сердце тогда было открыто. Я машинально облизал губы, вспомнив бархатную кожу на щеке моей музы. В том поцелуе давно забытая мною нежность, стремление отдавать, а не получать. Оберегать. Любить?
– Опа! Коэн влюбился!
– Что? – Я дернул рукой, чудом не свалив со стола чашку.
– Ага. – Питер ухмыльнулся, он словно по-доброму злорадствовал – и в меня попала стрела Купидона.
Но, к его сожалению, это было не так. Просто сделка. Просто уговор.
– Не в Марию, надеюсь? – уточнил Питер, с хлюпающими звуками поглощая чай. – Второго внезапного исчезновения я не выдержу. Мне, кстати, тут сказали, что в Петербург из Сиднея приезжает владелец картинной галереи… – Монро увидел, как изменилось мое лицо, и спешно добавил: – Он покупает готовые картины и выставляет у себя в галерее. Никаких работ на заказ!
Я неопределенно пожал плечами.
– Он две недели в России, успеешь приехать и показать, на что способен. Если тебя в столице ничего не держит.
– Я подумаю, – ответил уклончиво.
«Ничего не держит?» Я нарисую Яну за пару дней, столько же времени мне понадобится, чтобы попробовать сломать ее барьеры и помочь выйти из зоны комфорта. Мы оба получим желаемое и разойдемся. Или… нет?
Я помотал головой. Пусть Питер был мне самым близким человеком, даже ему я не хотел рассказывать про Яну. Расскажу позже, когда она останется эфемерной тенью, приятным воспоминанием. Сейчас мне казалось, что встречи с Яной – мои сладкие видения обезумевшего от горя художника. И делиться ими я не собирался.
– Так… Зачем ты вернулся? – Питер понял, что я не готов раскрыть тайны своего сердца, поэтому сменил тему. В его вопросе сквозили другие: «Останешься? Или рискнешь испытать удачу в Петербурге?»
Я долго гонял по чашке заварку. Ох, я же постоянно думал о причинах приезда сюда. Когда истек срок контракта и я сел на поезд до Москвы, когда сошел с перрона на Павелецком вокзале, когда пришел в парк и встретил Яну, и когда вновь столкнулся с Марией…
– Константин?
– Они отняли у меня все, – сказал я. – Деньги, заработанные с продажи картин – всех картин, а не только которые я продал от лица «Пейнт». Они забрали мое имущество: квартиру в центре Москвы, дом родителей в деревне, личные вещи Димы… – Горло сжалось при упоминании брата. Я замолк и уставился на сколотую по углам плитку. Вновь заговорил, едва сдерживая дрожь в голосе: – Они забрали все, чтобы погасить неустойку за нарушение контракта. Я свободен, но я… У меня ничего нет.
Питер встал, подошел и положил руку мне на плечо. Слегка сжал, и по моему телу растеклось тепло. Я не один, не один, не один.
– Короче говоря, вернулся повидаться с тобой. – Улыбка получилась кривой, наверняка фальшивой, и на друга я смотрел сквозь размытую пелену. Питер скорчил гримасу, отчего кожа на его впалых щеках натянулась гармошкой. – И я хотел доказать себе, что смогу приехать в Москву с высоко поднятой головой. – Хлопнув в ладоши, я воскликнул: – Представляешь, они приходили ко мне, а я их послал!
Монро одобрительно закивал, но в его голубых глазах я заметил плохо скрытую печаль: он знал, что шрамы остаются. Он знал и кое-что еще, но боялся спросить. Поэтому я тяжело вздохнул и сказал сам:
– Нет, к нему я не ходил.
– А пойдешь? – словно ступая по тонкому льду, осторожно уточнил друг. – Константин, не обязательно вовсе…
– Пойду, – ответил эхом. – Конечно, пойду.
Мы помолчали. Питер сел обратно на табурет и допил чай. Я к своему не притронулся. Потери всегда остаются ранами и нарывают, воспаляются, стоит о них заговорить. Время не лечит. Я вспомнил Яну: мне нужно что-то хорошее в моей жизни. А она – очень и очень хорошее.
– Ладно. Спать пора. – Я поднялся с табурета. – На диван?
Питер кивнул, погруженный в мысли.
Пару часов спустя Питер снова был веселым и бодрым. Он прибежал в комнату, кинул в меня подушку и пропел:
– Коэн, Коэн, открой глазки! Как спалось?
– Издеваешься? – Я размял затекшую спину. – Сам пробовал спать на чудо-диване?
