До той минуты он, наверное, полагал, что это была ссора между супругами, которая превратилась во что-то ужасное, что любовь под невообразимым давлением трансформировалось в нечто вроде алмаза, режущего и плоть и кости. Может, он даже думал, что Дженни защищалась, что сознание Пэта в конце концов отказало и он набросился на нее. Но как только она рассказала про детей, в этой истории уже не осталось места для ответов, комфорта, «скорой», медиков и будущего.
— Я сказала: «Я должна быть с детьми. И с Пэтом. Конор, пожалуйста, забери меня отсюда». Конор кашлянул, словно его тошнило, и сказал: «Не могу». Он словно надеялся, что это какой-то кошмар, словно хотел проснуться, чтобы все это исчезло. Мне удалось подобраться к нему поближе — пришлось ползти, потому что ноги онемели и дрожали. Я схватила его за руку и сказала: «Конор, ты должен. Мне нельзя здесь оставаться. Пожалуйста, поторопись. Пожалуйста».
Голос Дженни затихал, превращался в едва слышный хрип — ее силы были на исходе.
— Он сел рядом, снова прижал меня к груди и сказал. «Все хорошо. Все хорошо. Закрой глаза». Погладил меня по голове. Я сказала: «Спасибо», — и закрыла глаза.
Дженни вытянула руки, перевернула их ладонями вверх.
— Это все, — сказала она.
Конор верил, что это последняя услуга, которую он окажет Дженни. Перед уходом он сделал кое-что и для Пэта: стер данные в компьютере и забрал орудие убийства. Неудивительно, что информация была удалена быстро и кое-как: каждая секунда, проведенная в том доме, рвала на части его мозг. Но Конор знал: если мы прочитаем поток безумия, который хранится в компьютере, если не найдем улик, указывающих на то, что дома был кто-то посторонний, то не станем заниматься никем, кроме Пэта.
Наверное, он понимал и то, что сам будет в безопасности — по крайней мере, в относительной безопасности, — если свалит все на Пэта. Однако он, как и я, считал, что так делать нельзя. Он упустил шанс спасти друга и поэтому пошел на риск, чтобы сохранить воспоминания о двадцати девяти годах, которые Пэт успел прожить.
Когда мы пришли за ним, он положился на молчание, на свои перчатки, надеясь, что мы ничего не сможем доказать. Но потом я сказал ему, что Дженни жива, и, прежде чем я успел выбить из нее истину, он оказал ей еще одну услугу. Наверное, он был даже рад этой возможности.
— Видите? Конор делал только то, о чем я его попросила.
Ее рука снова задвигалась на одеяле, потянулась ко мне. В голосе Дженни появились тревожные нотки.
— Он напал на вас, — сказал я. — Судя по тому, что говорите вы оба, он пытался убить вас. Это преступление. Согласие жертвы не является оправданием для убийства.
— Я заставила его это сделать. Вы не имеете права сажать его в тюрьму за это.
— Все зависит от обстоятельств. Если вы расскажете все это в суде, тогда действительно есть отличный шанс, что Конор выйдет на свободу. Присяжные тоже люди — иногда они закрывают глаза на правила и руководствуются своей совестью. Если вы дадите показания мне, возможно, я смогу что-то сделать. Но пока что в нашем распоряжении только улики и признание Конора, и если опираться на них, то он виновен в трех убийствах.
— Но он же никого не убивал! Я же все вам
— Вы изложили свою версию, Конор — свою. Улики не противоречат ни одной из них, но Конор готов дать показания под присягой. Значит, его версия имеет гораздо больший вес, чем ваша.
— Но вы же мне верите, да? А если так…
Ее рука добралась до моей. Дженни сжала мои пальцы словно ребенок. Ее ладонь была страшно холодной и такой худой, что я чувствовал, как в ней шевелятся кости.
— Я все равно ничего не могу сделать. Я не присяжный и не могу позволить себе такую роскошь, как действовать по совести. Мой долг — полагаться на улики. Миссис Спейн, если не хотите, чтобы Конор сел в тюрьму, вы должны спасти его в суде. После того, что он для вас сделал, вы в долгу перед ним.
Я услышал себя — напыщенного, самодовольного урода, который читает одноклассникам лекции о вреде алкоголя и которого долбят головой о шкафчики. Если бы я верил в проклятия, то решил бы, что это мое: в самый важный момент, когда я точно знаю, что надо делать, я говорю совершенно не то, что нужно.
— С ним все будет в порядке, — ответила Дженни, обращаясь не только ко мне, но и к приборам, стенам и воздуху.
Она снова планировала написать ту записку.
— Миссис Спейн, я отчасти понимаю, что вы сейчас испытываете. Знаю, вы мне не верите, но, клянусь всем святым, это правда. Я понимаю, что вы хотите сделать. Однако еще остались люди, которым вы нужны. У вас еще есть дела. Нельзя все это бросать.
На секунду мне показалось, что Дженни меня услышала. Ее глаза удивленно смотрели на меня, словно только сейчас она заметила, что мир за пределами этой комнаты по-прежнему существует: дети вырастают из старой одежды, старики забывают давние обиды, любимые сходятся и расходятся, волны превращают камни в песок, листья падают, чтобы прикрыть семена, которые спят в холодной земле. На секунду мне показалось, что я чудом нашел правильные слова.
