Что касается меня, то я не думаю, что проблема борьбы добра и зла настолько грандиозна; для меня это обычная, хотя и сложная тема. Единой сюжетной нитью моего цикла является борьба тех, кто верит в свободу, в свободное волеизъявление, в свободу выбора, против тех, кто этого не признает; борьба, которую можно вести многими способами и которая продолжается по сей день.
Деннис Л. Маккирнан,
январь 1999 года
История о Невозможном ребенке была воссоздана на основе нескольких источников, среди которых немаловажное значение имеют дополнения к дневнику Фэрил, отрывки из которого все-таки существуют, а также сгоревшая часть Джингарианского свитка, которую мне удалось восстановить благодаря усовершенствованию методов сканирования в инфракрасном свете.
Говоря о Джингарианском свитке, следует уточнить: когда я писал эпилог романа «Царство драконов», я сделал некое предположение о том, что было написано в части, уничтоженной огнем; при этом я необоснованно утверждал, что тот самый рыбак принес свой улов в деревню и там-то он и сделал свое открытие. С того времени у меня появились дополнительные материалы, и в этом повествовании о Невозможном ребенке я рассказал историю этого рыбака так, как она и была описана много лет назад в свитке, который долгое время считался утраченным.
Я использовал также в качестве справочного материала «Комментарии к балладам барда Эстора», которые также были частично повреждены огнем. Мои предположения, касающиеся Разделения, оказались неверными: 1) в период работы над «Царством драконов» я предполагал, что маги прибыли из Адонара, а в действительности они появились из Мира магов — Вадарии; 2) я предположил также, что дрэги появились на Митгаре из-за Разделения. В повествовании о Невозможном ребенке я исправил допущенные ошибки.
Я извиняюсь перед своими читателями за ранее допущенные неточности и в будущем буду прилагать максимум усилий к тому, чтобы избегать их. Вместе с тем, из-за того что мои первоисточники весьма малосодержательны, в некоторых местах этого повествования (как, впрочем, и в других) я заполняю лакуны своими предположениями; однако хочу сразу же подчеркнуть, что в целом история правдива, поскольку основывается на достоверном материале.
Здесь, как и в других написанных мною повествованиях митгарского цикла, люди, мага, эльфы и прочие живые создания изъясняются на своих языках; однако, дабы не утруждать читателя, я там, где это требовалось, переводил их речь на пелларский, общепринятый язык Митгара. Однако некоторые слова и выражения не поддаются адекватному переводу, и поэтому я оставил их без изменений.
Часто предсказания неясны, расплывчаты. В этом их коварство. Они могут означать совсем не то, что ты думаешь.
Глубокий снег, оседая, скрывал следы рвущегося изо всех сил вверх по крутому горному склону серебряного волка, преследуемого стаей заходящихся в лае валгов. Воющий гхол на взмыленном, храпящем коне Хель мчался по склону за сворой; рюкки и хлоки, с ревом преодолевая крутой подъем, карабкались на тот же холм. Черные вспышки стрел летели в сторону серебряного волка и черного сокола, оглашавшего злым клекотом затянутое тучами небо; и стрелы и сокол метались в кипящем котле свирепствовавшего наверху шторма.
На спине волка была какая-то ноша, закрепленная ремешками, а на шее этого зверя размером с пони поблескивала цепь, на которой висело кольцо. Нечто подобное сверкало и на шее кружившего в разбушевавшихся небесах сокола — у птицы было черное как ночь оперение, а то, что мерцало в этой черноте, выглядело как кулон из серебра и стекла.
Охотники и загонщики добрались наконец до вершины; волк, время от времени бросавший взгляд на смоляно — черного сокола, продолжал стремительно нестись вперед, преследователи не отставали. Вдруг конь Хель издал пронзительный крик и сорвался вниз с откоса; рухнув на камни, покрытый пеной жеребец придавил собой гхола, и было слышно, как затрещали кости, раздавленные тяжелым телом. Изрыгая ругательства и команды и опираясь на копье, полутруп нашел все же силы, встал на ноги и продолжил погоню пешим, потому что конь Хель был уже ни на что не годен, — он лежал на снегу, с неестественно вывернутой шеей, а раздвоенные копыта отбивали дробь в предсмертных судорогах.
В этот момент сокол прокричал «скрии!» и устремился вправо, а серебряный волк продолжил бег в прежнем направлении. Снова раздался крик сокола, но волк бросился вперед к вершине, укутанной завитками штормовых туч. Издав еще один крик, сокол снизился, сложил крылья и спикировал вниз на волка. Как только он раскрыл крылья, — чак! — стрела, пущенная из арбалета, пронзила его тело, и, издав жалобный крик, птица камнем упала на заснеженный склон.
