Литая бронзовая труба висела на перекладине меж двух столбов, вкопанных на площади неподалеку от «Развеселого рудокопа», так давно, что успела подернуться благородной зеленью. Простая и безыскусная — никаких барельефов и украшений, кроме узкого канта сидовских рун по нижнему краю. За время моей жизни на Красной Лошади рука смертного ни единого раза не притронулась ни к колоколу, ни к увесистому билу, зацепленному за костыль на одном из столбов. Лишь перворожденные Лох Белаха, наведываясь за податью, подавали сигнал общего сбора. Два раза в год. Последний раз он звучал прошлой осенью, в конце златолиста — накануне Халлан-Тейда.
То ли низкий гул, тающий в раскаленном воздухе, имел непостижимую силу, притягивающую людей, то ли многолетняя привычка была тому причиной, только ноги сами понесли меня к площади. Кинуть бы снасть да сумку (вот тебе и поохотился, вот тебе и собрал тютюнника) в хижину, но не по пути. Мимоходом я отметил про себя, что старатели, бросив работу в забоях и прочие неотложные дела, спешат в том же направлении. Вот Пупок, семеня на коротеньких ножках, сдержанно кивнул, здороваясь. Плешак обогнал меня широкими шагами, сделав вид, что не заметил, увлеченно изучая прореху на левом локте, а Рогоз демонстративно отвернулся, скользнув взглядом, как по пустому месту. Что ж, немудрено, с учетом того, что болтают обо мне на прииске. Да я бы сам с таким не здоровался бы, а то еще и в морду плюнул!
Вот и площадь. Черные стены харчевни — немой укор. Боль памяти и память о боли.
Народ помалу прибывал. Серые да грязно-белые полотняные спины. Большинство в латках, а то и вовсе сверкают прорехами. Над сутулыми плечами — ни один не похвастается кавалерийской выправкой — торчат головы. В основном русые да разных оттенков рыжины. А где же Белый? Уж он-то при своем росте и цвете шевелюры — фигура приметная. Что-то задерживается наш старшой.
Толпа не бурлила, как это частенько бывало в прошлые годы. Не слышался гомон, перемежаемый вспышками ядреного мужского гогота. Оно и понятно — радоваться особо нечему.
Все настороженно молчали, старательно рассматривая пыль и пожухлые стебли копытника под ногами. Лишь изредка косой взгляд скользил по «виновникам торжества», застывшим у перекладины с колоколом. Десяток сидов, усталых, припорошенных пылью. Даже взглянув мельком, я приметил покрасневшие от частого недосыпа и дыма бивачных костров глаза. Где остальные, интересно знать? Ах да, наверняка с лошадьми.
Мак Кехта стояла впереди всех — руки скрещены на груди, с запястья правой на ременном темляке свисает изящная плеть. Росту, действительно, небольшого. Теперь, когда была она не в седле, я мог сказать это с уверенностью. Шести стоп не будет. Гелка скоро ее перегонит.
Старик сид застыл у ее левого плеча. Единственный из перворожденных, кто не прикасался к оружию. Глаза, полуприкрытые веками, рыщут по толпе. Внешняя расслабленность позы — лишь маска, карнавальный костюм. Даже несведущему в воинских искусствах понятно: ни нож, ни стрела Мак Кехты не коснутся, пока рядом с ней невозмутимый охранник. Телохранитель. Когда-то мне случалось наблюдать выезд его императорского величества в храм на ежегодный молебен Сущему. Десяток окружавших его угрюмых бойцов с решительным блеском настороженных глаз, все, как один, в посеребренных кольчугах и шлемах с белыми султанчиками орлиных перьев, показались тогда мне, безусому школяру, волкодавами, натасканными на убийство чудовищами, и только теперь я понял — по сравнению с этим сидом все они были кутята несмышленые. Своей показной готовностью спасать государя они отрабатывали звонкие империалы, хотя, дойди дело до свалки, каждый наверняка стоил в рукопашной доброго десятка гвардейцев. Здесь было другое. Ничего нарочитого, ни единого жеста напоказ. Только опыт бесчисленных лет и готовность вспыхнуть в любой момент.
Остальные сиды — юнцы по их меркам, но отмерившие по два-три людских срока — тоже не зевали. Четыре самострела скользили вслед за оценивающими взглядами вдоль толпы. Другие держали наготове дротики.
Я снова закрутил головой — где же Белый с ребятами? Если спрятались, то и к лучшему. Как бы ни натаскивал их голова, какие бы уроки ни давал старый Хвост, одного телохранителя-сида хватит на всех. Даже с лихвой.
Каким-то образом, совершенно непонятным, ибо в первачи не рвался никогда, я оказался в первом ряду. Прямо напротив перворожденных.
Мак Кехта подняла глаза и обратилась к старику. К своему удивлению, я обнаружил, что все еще понимаю речь сидов. Старшую речь, как называли ее в Школе. С трудом, не каждое слово, но понимаю. Видно, не все из головы вылетело.
— Гах тар, Этлен?
— Кэсуул, шеа, феанни.
— Эн'шин тосии.
— Риэн орт фэйн, феанни.
— Та эхэн'э, — дернула щекой сида. —
