Марлон Брандо говорит по-французски,и ничего не говорит. Грохотсабвея, моста медленное сверло.Ласка, кремирующая ответныйбезблагодатный жест. Онасостригает ноготь на пальце,входящем позднее в его промежность.Он преследует некую неочевидную цель,отнюдь не идею… У любовника его мертвой женыхалат той же расцветки, что и у него самого.Не двойничество, но насмешкабанальной женственности, наивныйсарказм (различие стерто задолго досакраментального последнего шагав ванную комнату с опасной бритвой;она красива – в цветах, в гробу).В окне напротив темнокожая —как из воска – фигура играет насаксофоне; его подруга сосетмохнатое жало долгой ноты,нет, пронзительной и короткой.Танго с голойзадницей, танго.Он пытает ее,девочку с мальчишеским торсом. Условиепринято: никаких имен, никакихдат, историй из детства. Разве чтотанец, – и рикошетпули,обрывающей никчемный экстаз,гаснущий фейерверк безмятежной плоти…И этот крохотныйвлажный кусочекжевательной резины с мертвой слюнойна внутренней стороне балконных перил,который он оставляет: жалкаябелесая точка,мерцающая в темноте финального кадра.<p>Фотоувеличение</p>Химикаты пестуютзернистый экран; покрывают слизью(слюни дьявола) новую фотомодель. Но онуже захвачен другим.Отверстие приникает к земле.А труп,был ли труп, или это пустоевопрошание, подобно тому как парк пуст,где ветер словно бы обретает плотьузкого лезвия, как изнанка листвыв черно-белом отражении объектива, ложащаяся плашмя.Это – он настаивает – пустоеместо лишь предвестье той,другой пустоты; метафора,не лишенная метафизического подвоха,соблазна истолковатьто, что не поддаетсяистолкованию.Присутствие – здесь он делает изумленныйшаг в сторону, заслоняя ничто, —не принадлежит ничему. Обладать(любовники так не позируют)камерой – нечто большее в той игре,где разыгрывается «реальность».Затвор щелкает. Если быне затвор,затворяющий эту «реальность» в образ,картинку, прикнопленную к стене,он бы никогда не прониксястранной властью исчезновения.Мы в Англии и нигде.<p>Киноглаз</p>1Агирре, гнев Божий, поетиндейскую песню. В скважины перуанской флейтыхлещет христианская кровь.Листва. Солнце.Бесшумноза борт падает часовой.Беглец никуда, ниоткуда, Кински,помутившийся кинокамеры глазтрахает невинную дщерь.Ей пятнадцать, регулы; солдатняпринюхивается к запашку.Отверзая живот, копье пятнаетдевственную белизну платья, ставит точкув интимной истории страстотерпца.«Придет смерть, у нее будут твои глаза», —щебечет смехотворная плоть.Но История длится.2
