По непонятной ей причине до сих пор крещение охотнее принимали женщины, а не мужчины. Многие боярыни киевские уже носили нательные кресты под одеждой, тогда как их мужья не торопились следовать примеру жен. Ну, кажется, почин сделан. Если Святослав покорится, то за ним и дружинники потянутся. Лиха беда начало.
Однако сын покачал головой:
– Нет, крест мне рано надевать. Погожу пока.
Ольга испытующе поглядела на него. Ближе к осени она намеревалась начать ставить повсюду большие кресты и возводить христианские храмы, постепенно обращая русов в новую веру. Если удастся переубедить Святослава, то он станет ей славным помощником, когда дело дойдет до разорения старых капищ и свержения кумиров. Однако торопиться не надо. Характер у сына такой, что чем сильнее давить, тем яростнее он сопротивляется. Лаской действовать надобно. И хитростью.
– Как скажешь, – согласилась Ольга. – Ты князь, твоя воля.
– Князь, – повторил Святослав с обидой. – А сама все за меня решаешь.
– Я только направляю тебя, сын. Дабы ошибок не было совершено.
– Больше не ошибусь.
Ольга не расслышала в фразе Святослава той многозначительности, которая насторожила бы ее при других обстоятельствах.
В последний раз оглядев себя в зеркало, она встала.
– Ну, идем, – сказала она. – Только помни: разговор предстоит важный. Судьба Руси решается. Император Константин нашим союзником стать не захотел, нынче нам поддержкой Отгона заручиться надобно. Это он епископа прислал. По моей просьбе.
– Да знаю я, знаю, – вымолвил Святослав с досадой.
Ему вспомнилось, что Отгон Первый именует мать королевой русов, тогда как сам Святослав, законный правитель Руси, даже не был упомянут в договорной грамоте. Ничего, скоро этому придет конец.
– Отгон у самого папы римского добился позволения народы в христианство обращать, – продолжала Ольга, пропустив мимо ушей реплику сына.
Они неспешно шли к тронной зале мимо вытянувшихся в струнку гридней и пышно разодетых бояр.
– Тевтонцам очень важно добиться успеха в Киеве, – продолжала Ольга, понижая голос. – Но Адальберт будет притворяться, что делает нам одолжение. Не обращай на то внимания – пущай пыжится, коли есть охота. Гордость показывай в меру. Улыбнись епископу, скажи приятные слова – язык не отвалится…
Пока она поучала сына, Адальберт ждал аудиенции в отведенных ему покоях, столь убогих и тесных, по его разумению, что впору заподозрить умышленное унижение. Его посольство в составе двенадцати дворян и верховных священников Франкфурта-на-Майне пребывало там же, прикладывая к носам надушенные батистовые платки и обмениваясь выразительными взглядами.
Большинство из них никогда не бывали в столь диких краях, как эти. Княжеский дворец уступал замку какого-нибудь захудалого барона из провинции. Ковры и украшения были подобраны как попало и, казалось, нужны лишь затем, чтобы скрывать пятна плесени и обвалившуюся штукатурку.
Адальберт, метя пол краями сутаны и заложив руки за спину, беспрестанно кружил по комнате, проговаривая про себя речь, которую намеревался произнести в присутствии королевы Ольги.
Тут главное – не столько слова, сколько интонации, жесты, взгляд, позы. И промежутки между фразами, они должны быть в меру длительными и частыми. Во время этих пауз Ольга получит возможность не только осмыслить услышанное, но и проникнуться важностью момента. Пусть не забывает, какая значительная персона почтила ее своим визитом.
«Начну с того, что столь длительный путь не может быть проделан напрасно, – размышлял епископ. – Потом замечу, что неотложные дела не позволяют мне пробыть на чужбине сколько-нибудь долго. Таким образом я дам понять, что решение подчиниться моей церкви должно быть принято незамедлительно. Что еще? Упомяну о знатности и древности своего рода. Ну и уколоть Ольгу не забыть! Скажу так. Мол, обстановка в твоем дворце аскетическая, как в монастыре святого Максимиана, где я воспитывался. А вот нравы вольные, граничащие с бесстыдством. Женщины без корсетов и лифов расхаживают, и редко какая глаза стыдливо опускает…»
Размышления Адальберта, прослывшего на родине блюстителем строгой нравственности, были прерваны приглашением предстать перед престолом сиятельной княгини Ольги. Прихватив посох, он степенно зашагал к двери. Свита, выстроившись по ранжиру, последовала за ним. Никто из этих двенадцати человек не подозревал, что очень скоро половина их будет безжалостно перебита.
Три дня спустя, потеряв по пути посох и митру, епископ Адальберт трясся в карете на бесконечной русской дороге и молил Бога о том, чтобы вывел его из этой ужасной страны живым. Из трех десятков слуг и стражей при посольстве осталось только пятеро, а свита епископа значительно поредела и представляла собой самое жалкое зрелище.
