Привратники безмолвно выпустили сани из города. Ветер ударил в лицо, лошадь зафыркала, выдувая ноздрями пар. Попутных саней на дороге не было, только встречные, и все ехали быстро, не обмениваясь обычными окриками.
Ясмуд прикрыл бороду воротником. Белые поля курились снежным дымом, за которым не было видно границы между небом и землей. С другой стороны тянулась темная полоса далекого леса, временами пропадающая за белесой завесой, колыхаемой ветром. Дорогу заметало все сильнее, уже только свежие следы от полозьев виднелись на ней. Вот она повернула, и ветер навалился справа, отогнув гриву лошади вместе с ушами.
– Еще не поздно вернуться, Святослав! – напомнил Ясмуд.
– Поздно, – донеслось до него.
Некоторое время ехали молча. Лицо у Ясмуда начало окоченевать, тогда как телу и ногам было тепло. Он стал тереться щеками о сырой мех, дышать в замороженные усы.
Сидящий впереди князь свернул навстречу ветру. Они проехали мимо рощи с редкими сухими листками, зацепившимися за ветки. Снегу летело немного, но он постепенно усиливался. Дорога почти слилась с целиной. Ясмуд стал высматривать вешки и не увидел ни одной.
– Князь, зачем мы с тракта на проселок съехали? – крикнул он.
– Узнаешь скоро, – донеслось из-за поднятого воротника Святослава.
Так ехали они еще версту или полторы. Внезапно Святослав остановил лошадь, обернулся и позвал:
– Ясмуд? Не спишь?
– Нет, – откликнулся он, моргая, чтобы стряхнуть с ресниц иней.
– Слазь. Осмотреться надо.
– Заблудились?
– Шут его знает. Пойдем.
Пройдя за Святославом несколько шагов, Ясмуд остановился на краю неглубокого, но широкого, извилистого оврага.
– Ого, – присвистнул он. – Еще немного, и свалились бы.
– Ты зря вернулся, Ясмуд, – сказал Святослав. – Не нужен ты мне в Киеве. Опять станешь матери голову морочить своим Христом. Она и без того на вере свихнулась.
Ясмуд посмотрел на профиль князя с мотающимся на ветру усом.
– Убьешь? – спросил он.
– Зачем убивать, – равнодушно произнес Святослав. – Сам подохнешь. Снимай тулуп. Не твой, чай.
– Не бери греха на душу, князь.
– Да у меня их столько налипло, что уж и души никакой не осталось. Скидывай тулуп, говорю. Помнишь, как к мамке по ночам бегал? Сладко тебе было на отцовском месте спать? Снимай, гад!
Раскачивая покорно стоящего Ясмуда, Святослав раздел его, потом заставил разуться.
– Что ей скажешь? – спросил Ясмуд, переступая босыми ногами в распустившихся обмотках.
Они оба знали, о ком идет речь.
– Сбежал, скажу, – беспечно ответил Святослав. – Пожаловался, что больно она старая, и ушел среди ночи. Мать поверит. Ты ведь однажды уже бросил ее.
– Не делай этого, – попросил Ясмуд. – Потом жалеть будешь, но…
Он не успел договорить. Изменившись в лице, Святослав резко толкнул его. Нелепо взмахнув руками, Ясмуд потерял равновесие и кубарем покатился с кручи. Кувыркаясь, он пытался ухватиться за что-нибудь, но под руки попадался лишь сыпучий снег, так что остановился он только в самом низу, воткнувшись ногами в сугроб на дне оврага. Нависший на верхней кромке пласт снега, растревоженный падением Ясмуда, посыпался на него, забиваясь за шиворот, за пазуху и в рукава.
Стало холодно. Он поднял голову и увидел лишь редкие сухие стебли, колышущиеся наверху. Приговаривая что-то невнятное, полез Ясмуд обратно по рыхлому желобу, но обнажившаяся земля была обледеневшей, так что он несколько раз скатился обратно и понял, что придется идти по дну оврага, ища выход.
Барахтаясь, высоко вскидывая ноги и всхлипывая от напряжения, пробрался он вперед саженей на десять, где наткнулся на пологое ответвление. Ветер обметал гладкие бугры наверху, а внизу было несколько тише. В голову пришла мысль остаться в овраге и пересидеть метель, но Ясмуд собрался с силами и полез.
Когда он вскарабкался на четвереньках на гору, метель налетела на него с удесятеренной яростью, принялась трепать и рвать то немногое, что оставалось на теле. Сумерки стремительно сгущались, отчего белизна вокруг делалась еще более слепящей. В свисте ветра чудились то звериные, то человеческие голоса, а в белой завесе вспыхивали искры, которые так хотелось принять за далекие огни, но Ясмуд понимал, что он находится очень далеко от жилья, – он в степи совсем один, предоставленный самому себе.
А где же Бог? Покинул? Бросил на произвол судьбы?
Пробираясь через заносы, Ясмуд стал страстно молиться, и вскоре сердце радостно забилось в груди: впереди что-то чернело. Сани? Значит, Святослав раскаялся в содеянном и дожидается теперь или бродит рядом, ища своего дядьку?
– Я ту-ут! – закричал Ясмуд. – Иду-у!
Черное оказалось выросшим из снега терновником, трясущимся и свистящим на ветру.
«Вот и конец мой пришел», – подумал Ясмуд, но вместо того, чтобы покориться и лечь в снег, двинулся дальше, вглядываясь в белую мглу.
Смерть посреди поля была слишком бессмысленной, чтобы принять ее так просто, не поборовшись за жизнь. Даже терновник сопротивлялся смерти, а уж человек и подавно должен.
