Павел Шатров, узнав историю полка, отбыл в запас на свою сельскую родину. Последним пунктом истории полка значился полковник Влащевский. Прочитав краткую биографию полковника, Павел Шатров сказал, приложив руку к головному убору:
— До приятного свидания, господин полковник!
Свидание Павла Шатрова с полковником, действительно, состоялось, но насколько оно было приятным, покажет будущее. Полковник, разумеется, не являлся для Павла Шатрова господином, и фамильярность нижнего чина извиняется только тем, что произнес он эту фразу сам для себя.
Решимость еще не обеспечивает победы.
Илья Лыков осознал себя как личность, способную на героические подвиги, когда первый раз переступил порог тюрьмы при спасской части Санкт-Петербурга.
Это случилось в конце июля[2] тысяча девятьсот четырнадцатого года, когда события развивались весьма торопливо, а враждебные пролетариату силы казались крайне податливыми.
Илья Лыков поднялся по тюремной лестнице. Надзиратель открыл двери, ведущие в коридор, и устрашился: все камеры были открыты, а арестанты, толпившиеся в узком коридоре, встретили Илью Лыкова песней, от которой дрожали тюремные стены.
Пели арестованные «Варшавянку», песня призывала Илью Лыкова вступить в роковой бой. Песня роднила, ободряла его юное сердце, ему был близок ее мотив, даром что он не знал полностью ее текста.
Илья Лыков прибыл в Санкт-Петербург два месяца назад, для подыскания работы. До действительной военной службы он был подмастерьем у токаря по металлу в калужских железнодорожных мастерских, о революции тысяча девятьсот пятого года многое слышал, но полностью ее смысла по юности не освоил. С действительной военной службы в текущем году он отбыл на родину — в пригородную калужскую сельскую местность, но родина лелеяла его только положенную гостеприимством неделю. В столице проживали его близкие родственники, также коренные жители калужских сельских местностей.
Близкие родственники Ильи Лыкова помогли ему поступить на завод, который вскоре, вместе с другими заводами, включился в забастовку. Забастовка есть первый предвестник революции, и молодое сердце Ильи Лыкова имело единый такт с нарастающим движением.
Илья Лыков, вместе с другими, останавливал извозчиков легковых и ломовых, выпрягал лошадей из повозок и пролеток. Он так же, как и другие, снимал ворота, рубил телеграфные столбы и выносил из чужих квартир письменные столы, пузатые комоды и величавые гардеробы: на улицах сооружались баррикады.
Илья Лыков вытирал пот, выступавший у него на лбу, но и усталость не охлаждала его пыла. Он первым подбежал к движущемуся трамвайному вагону и, приподняв руки, остановил его. На этот раз Илья Лыков почувствовал, что он может приказывать, и, войдя в трамвайный вагон с передней площадки, предложил людям немедленно удалиться.
Когда были воздвигнуты баррикады, Илья Лыков, чтобы не только укрепиться на поверхности, но и углубиться в недра земли, отбыл на чужой двор для поисков железного заступа. Добытый им заступ привел его в тюрьму, где появление его и было встречено мощным пением «Варшавянки».
Когда Илья Лыков, с заступом в руках, вышел с чужого двора, люди, сооружавшие баррикады, были разогнаны войском, а стоявший у ворот полицейский агент предъявил ему удостоверение личности. Илья Лыков выпустил из рук заступ, но полицейский агент поднял его и вручил Илье Лыкову.
— Заступ, господин цивильный, есть вещественное доказательство! — решительно произнес полицейский агент, хлопнув себя ладонью по ляжке.
Шли тогда торопливые дни, и из охранного отделения до тюрьмы Илью Лыкова доставили в черной карете. Илья Лыков был молод, и страх не мог одолеть его пылкой возбужденности.
В камере его окружили вниманием, так как арестованные о размерах движения составляли мнение по рассказам новичков.
Илья Лыков присмотрелся к арестованным и не стал тяготиться тюремным заключением. В эти дни от возмущения «политиков» и их песен дрожали кирпичные стены, и растерявшаяся тюремная администрация приносила сюда свое смирение.
Коренастый человек на коротких ногах — начальник тюрьмы — почти ежедневно поднимался наверх для личного обхода камер после принятия арестованными обеденной пищи. Он осторожно поправлял портупею, но не ограничивал возникших стихийно тюремных вольностей.
Илья Лыков осваивался с тюремным бытом, и полнота духовного удовлетворения более чем когда-либо присутствовала в его сердце. Ему нравилось, что тюремные надзиратели, вместе с прочими, и его именуют господином политиком, хотя в точности самого слова «политик» он еще не уяснил: им пока что руководило стремление, а не точное понимание вещей. Он больше других политиков обожал артельного старосту, которого называли все товарищ Стык.
В субботу, первого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года, торжествующее солнце, свернувши за полдень, заглянуло в открытые тюремные окна. Солнечные лучи бывали редкими гостями тюремной камеры, и приветливые зайчики закопошились на стенах.
