— Я, Галка, говорю не шутя: Клавдия Гавриловна — лицевой образец общественного питания. Жаль вот только, что она в прочных руках единоличника!
Галина Павловна обрадовалась, так как слова Марка относили Клавдию Гавриловну не к его единоличному причалу, а к общественному пристанищу.
— Марк, что бы ты стал делать, если бы я от тебя ушла? — поинтересовалась Галина Павловна.
— Вот тебе раз! — удивился Марк. — Да ничего!
— Так бы и ничего?
Марк, почувствовав тревогу в словах жены, сокрушенно вздохнул, но не нашел для нее утешения.
— Я, право, Галка, об этом не подумал. А, впрочем, ты попробуй, уйди…
Галина Павловна задумалась, однако она явно не желала воспользоваться советом мужа: она знала, что по своей хлопотливой натуре Марк едва бы когда-либо нашел время потосковать о ней.
Они прошли соковский мост и вышли на улицу, озаренную электрическим светом. Неприятная тревога жуткости сошла с лица Галины Павловны, и она слегка оттолкнулась от Марка.
— Марк! — строго проговорила она. — Шутки в сторону! Я замечаю у тебя постепенные отклонения.
— От следования по нормальному тракту? — спросил Марк.
— Не от нормального тракта, а от генеральной линии.
— Как так? — испугался Марк.
— Весьма просто. Ты иногда останавливаешься отдыхать на чужом перекрестке. Вот, смотри.
Галина Павловна почему-то начертила носком туфли римскую цифру десять и указала условное место скрещивания черточек.
— Понимаешь?
Марк недоуменно пожал плечами, хотя и уловил взором отрожек римской цифры, вышедший на влажном месте из-под туфли жены.
— Ты, Марк, чужую тропу хочешь подтянуть к генеральной линии, будто бы тропа есть бревно.
— Ты мало смыслишь в этом деле, — ответил Марк. — Ты, Галка, думаешь, что я хочу обвеять пылью с нормального тракта ту самую тропинку?
— Ты не напыляешь, а замазываешь щели.
— Ну, вот. Сейчас же ты мне медную пластинку на лоб пришурупила, — обиделся Марк.
— Надпись у тебя на лбу уже обозначилась: ты примиренец.
Марк напугался громкого слова и, отмахнувшись рукой, продолжал приостановленное шествие.
Галина Павловна, приняв молчание мужа за знак согласия, просветлела от улыбки и тихо побрела за поспешающим Марком.
На углу улицы, у поворота, Марк обождал неторопящуюся Галину Павловну.
— Ты понимаешь! — сказал Марк. — Прохор однороден со мною. Хорошо бы было иметь его в общем монолите. Но, к сожалению, он… монолит в осколке.
Марк Талый пошел неторопливо, размышляя о том, каким родом в дальнейшем корчевать корни капитализма ради общей людской монолитности…
Миновала осень — степенная сподвижница побуревших дней и молчаливая сокровенница обильных плодов, заготовляемых впрок.
В конце осени в канцеляриях шелестят бумаги и привычные люди щелкают костяшками, подводя итоги превзойденного года.
По мнению Прохора Матвеевича, в это время мужик завершил оборотный круг, шествуя в последний раз около грядки телеги, увозившей излишествующее наличие тучного урожая. Мужик задорно хлопнул рукавицами и, заложив их за пояс, потер шершавые пальцы о подол зипуна, дабы основательно ощупать плотность ситцевых тканей, потребных для домашнего обихода.
Прошла неприглядная слякоть, и Прохор Матвеевич, одержимый недугом легкого воспаления бронхиальных тканей, отхаркнул последний плевок, затвердевший от предстоящего мороза.
Воздух освежился, просох от стужи, и легкая испеплевшая ткань облекла вселенную в наряды отменной прелести.
— Прозвездило на погибель! — засвидетельствовал Прохор Матвеевич, возвратившись с обычной вечерней прогулки.
Он распахнул полы драпового пальто и, не раздевшись окончательно, прикоснулся кончиками пальцев к стенке голландской печки. Кафель оказался прогретым, и от теплоты у Прохора Матвеевича обнаружился чрезмерный напор избыточных чувств. Он ласково улыбнулся и прихлопнул подвернувшуюся Клавдию Гавриловну ладонью по добротному месту.
Клавдия Гавриловна застыла в онемении и, опустив ресницы, запылала наливными щеками, зардевшимися от стыдливости.
— Ложный стыд, Клашенька, бывает от незрелости, ты же у меня в нормальной поре.
Прохор Матвеевич осторожно охватил жену за плотную талию и, приводя в движение, усадил ее в мягкое кресло.
Клавдия Гавриловна просветлела в лице от необычного внимания мужа, не понимая, однако ж, в какое место его покойного сердца залетела искра, впервые пробудившая облегченный задор.
Сладкая истома охватила ее встревоженное сердце, и горячая кровь пробежала по жилам.
— Ты скажи мне, Проша, — мы постоянно утепляли жизнь, а вот полымем таким не пылали.
На этот раз перед напором жениных чувств оробел Прохор Матвеевич.
— Надо бы, Клашенька, обождать, — подумавши, произнес он.
И все же нормальный покой на сей раз не возвратился, и супружеская чета преждевременно обрела уготованное ложе, даже не выкушав потребное количество крепкого чая.
…Прохор Матвеевич открыл глаза и сладко позевал. Разводя локти в ширину, он не обнаружил присутствия Клавдии Гавриловны, поднявшейся в урочный час.
