— Это, обожаемая мадмазеля, решительно все равно: в нашей сельской местности один старичок слышал артиллерийскую канонаду во сне, но он все равно от страха на постели обгадился, — деликатно ответил Павел Шатров и положил на широкую ладонь торговки два серебряных гривенника.
Бог наш сердцем кроток, но чужое дерзновение им поощряется.
Нижние чины двести двадцать шестого пехотного Землянского полка явно стремились к тому, чтобы на плодородной калужской почве продержаться до тех пор, пока не закончится мировая война.
Тайное чаяние землянцев являлось закономерным, и слагалось оно не без основания: полк считался второочередным, а лучшие русские авторитеты стратегии предугадывали, — устно и в печати, — что продолжительность войны займет в истории человечества времени не более как четыре месяца.
Обусловленный четырьмя месяцами срок войны землянцами принимался безоговорочно, и по их строгому расчету за такое краткое время кампании их полк не сможет даже в полной мере сформироваться. Однако утром шестого августа тайные чаяния землянцев опроверг рядовой седьмой роты Иван Бытин — официант по мирной должности и отменный по расторопности нижний чин.
В ночь на шестое августа Иван Бытин обслуживал полковое офицерское собрание, и там им были открыты замыслы русского генерального штаба относительно срока отправки полка в действующую армию. Предписание генерального штаба, зачитанное командиром полка, указывало, чтобы полк был в двадцатидневный срок со дня объявления мобилизации не только сформирован, но и отправлен к отечественной северо-западной границе.
Сообщение Ивана Бытина удручало нижних чинов тем, что чаяния их о долговременном формировании полка не оправдались. Но проникновенный разум Ивана Бытина вселил в сердца нижних чинов иное упование: он утверждал, что для двести двадцать шестого пехотного Землянского полка предстоит не боевой поход, а легкая военная прогулка. Лучшие знатоки военной стратегии — офицеры полка — доказывали, — а он, Иван Бытин, подслушивал, — что землянцы, прибыв на фронт через двадцать дней, не управятся принять участие в бою: первоочередные полки за это время победоносно вступят в Берлин.
Илья Лыков после сообщения Ивана Бытина притих: он не обожал чужих чаяний, а мечтал о словах Стыка, который обозвал себя пораженцем. Илья Лыков не полагал, что поражение русских войск произойдет именно в Берлине: там, по всей видимости, лежала победа русских.
Илья Лыков поделился своим мнением с Павлом Шатровым, только что прибывшим из самовольной отлучки в город, но Павел Шатров ничего не ответил, а извлек из кармана и развернул перед взором Ильи Лыкова первый национальный многокрасочный плакат.
На плакате в лице русского солдата изображался маленький царь Давид, поразивший и обезглавивший современного и вооруженного Голиафа-немца, с плоским стальным лбом и многочисленными снарядами в полости рта вместо зубов.
Нижние чины, обступившие Павла Шатрова, одобрили четкость выполнения плаката, и, таким образом, предназначенное падение столицы немцев было осмыслено. Плакат прикрепили к стене, и многие нижние чины, потрогав плакат пальцами, нашли все же существенную разницу между металлом и бумагой.
Между тем фельдфебель утверждал, что сила плаката неотразима, как и его команда, поданная нижним чинам: по команде фельдфебеля седьмая рота в полном составе вышла во двор, куда полковой начальник по хозяйственной части, капитан Потапов, доставил солому и бечеву для выплетения мат.
Соломенные маты предназначались для похода. Обозначенное начальство желало для нижних чинов походного удобства, а главным образом предостерегало их от простудных заболеваний: соломенные маты, по уверениям военного министерства, являлись лучшей постельной принадлежностью. Нижние чины рот и команд, однако, иначе понимали задачи военного министерства: они утверждали, что соломенные маты предназначались специально для показа Берлину. И нижние чины выплетали маты мелкой вязью, чтобы поразить немецкую нацию отменным российским мастерством.
Информация рядового Ивана Бытина приводила нижних чинов непосредственно в столицу немцев по следам первоочередных полков, но сам Иван Бытин не в полной мере подслушал разговоры офицеров полка: офицеры, правда, о военной прогулке в Берлин высказывались, но это было только предположение, а не прямое офицерское пожелание.
Командир полка, полковник Толбузин, утверждался в желании не просто вступить в Берлин по чужому следу, но и самому вместе с полком оставить в истории вторжения русских войск в первоклассную столицу строптивых немцев заметный след.
