Рацухизация полностью

– Лады. Дам тебе малька-грамотея. Ты делаешь и рассказываешь. Он запоминает и записывает. Потом читает и спрашивает. Ты исправляешь и отвечаешь. Так?

– Ну. Ой. Да.

На Звягу пришлось наехать:

– Не. На кой мне тута бестолочь мелкая? Ещё и под руку соваться будет. У меня дел выше крыши. Работа срочная. Не.

– У тебя нет более срочной работы, чем исполнение моего слова. А пока… объявляю тебе три дня выходных. Иди к жёнушке своей и тюкай там. А на моё подворье — три дня ходу тебе нет. Потом поговорим.

Вся оснастка и подручные — у меня в мастерских. Загнать первоклассного плотника-столяра, уже попробовавшего вкус хорошего инструмента, на крестьянский двор, корыто для свиней вытёсывать… Через три дня он пришёл в усадьбу, молча кивнул мне, мотнул головой мальчонке-писарёнку… Более об этом мы с ним не говорили.

Все нормальные попаданцы изобретя бумагу, применяли её для распространения собственных знаний. «Янки» вообще — газету издавать начал. Я же использовал новый, более удобный способ стабилизации информации, в обратном направлении — для её из мира сего получения и накопления. Отчасти потому, что ощущал крайний недостаток своих знаний об этом мире. Отчасти — просто из жадности. «Хочу всё знать».

Накапливая знания о самых разных сущностях — людях, товарах, технологиях, растениях, животных, странах… я получил возможность применить методы работы со стабилизированной информацией из 21 века. Не все, конечно. Но здесь — и это отсутствовало. Размышляя, комбинируя и соотнося информацию из разных источников, приходил я к выводам, для окружающих неочевидным. Отсюда пошли легенды о моих полётах за тридевять земель, об обортничестве, о проникновении в дома чужие невидимкою да подслушивании-подглядывании. О сонмах служащей мне нежити — соглядатаев да доносителей. А ведь часто достаточно просто положить рядом две бумажки да сравнить.

А вот с сапожником получилось худо.

Шустрый новгородец за прошедший год обжился, отъелся. Сапоги он, и правда, делал отличные. Особенно расстарался для «головки»: Аким и Яков, Марьяша и Ольбег… мой гарем и приближённые… вся верхушка вотчины ходила в его сапогах. Вручал он всегда с придыханием, с особым уважением. Не заказ сделал, а подношением дорогим кланялся.

Перебирая скопившиеся берестяные писанки, обратил я внимание на странность: все ребятишки, присылаемые к сапожнику в ученики — не держались у него более двух месяцев. Кого — прогнал за непригодностью да леностью, кто — заболел или выпросился в другие места… Повыдёргивал я этих мальчишек, поговорил с ними… Сапожник ремеслу их не учил. Усьморезы — даже в руки подержать не давал.

В его деле есть куча тяжёлой, грязной, вонючей работы. Кожевенное производство… занятие не для тонкочувствующих особ. Но когда всё ученичество состоит в чищении мездры да в подкидывании полешек в топку… Полуголодное существование с побоями, пинками, оскорблениями, постоянным недосыпом… В тупой, повторяющейся изнурительной работе с вонью и грязью…

Послал к сапожнику новых учеников да мальца-писарёнка. Этот — не ученик, ему скобель в руки не сунешь.

– Спаси тя бог, боярич! Ой, хорошо-то как, не забываешь раба твоего! Вот и помощников дал, и писаря. А у меня-то дел не продохнуть! Шкуры коровьи — не сосчитаны, мерки — не меряны, струги — не точены…

Ласковый дяденька. Говорит — будто елеем капает. Жаль только, что «будто» — интересно было бы таким маслом светильник заправить.

Я — очень нудный. Я это уже говорил? Я это ещё не один раз повторю. Именно потому, что я — нудный.

Через три дня вызываю писарёнка:

– Показывай — чего тебе сапожник порассказывал.

Показывает лист. «Прочитав „Отче наш“ три раза следует налить воды в котёл и греть воду, покудава не закипит она белым ключом». И остальные три строчки — такие же.

Вызываю сапожника, им обоим «на пальцах» объясняю — что я хочу видеть. Последовательность, продолжительность, температуру, состав, добавки, цвет, фактуру… на каждой стадии, со всеми вариантами…