Во рту неожиданно пересохло. Я сделала куда больший глоток, чем планировала изначально.
— Так, может, ты покажешь мне своё любимое полотно? Признавайся, это «Прозерпина», «Зачарованный Мерлин», «Офелия»?
Мои глаза в изумлении распахнулись. Я шутливо толкнула парня в грудь.
— Так ты, значит, разбираешься? А для меня делал вид, что нет!
Парень звонко рассмеялся. А я невольно засмотрелась. Такой счастливый и искренний — он очень нравился мне.
— Я вовсе не разбираюсь. Уж точно не так хорошо, как вы, мисс О'Хайя.
Он наклонился ближе и заговорчески прошептал.
— Но признайся, я хотя бы угадал?
На что я хитро улыбнулась и покачала головой.
— Совсем?
— Совсем.
— Но ты покажешь мне?
Я хихикнула, как девчонка и, набравшись смелости, взяла Феликса за руку. Верно шампанское ударило мне в голову, иначе и быть не могло. Спутник опешил, явно не ожидая подобной инициативы. Но не успел вставить шутливого комментария, как я повела его за собой.
Если верить плану, представленному в официальном буклете, зал Милле должен был находиться по левую сторону от основного коридора. А значит, поворот был через три колонны от центрально перекрестия, в котором мы до этого очутились. Пришлось постараться, чтобы протиснутся через толпу. Благо, большая часть гостей столпилась возле главного шедевра, оставив моё любимое полотно без внимания.
Я заметила его сразу, стоило нам войти в зал. Картина висела в самом углу, у дальней стены. Место, предназначенное ей, казалось таким же интимным, как и её содержание.
Стараясь не обращать внимания на мягкость пальцев Феликса, я подвела его ближе к раме.
— Вот.
Лаконично. Просто. Ёмко.
Парень с интересом уставился на полотно. Затем, не менее любопытно взглянул на меня.
— Влюблённые? — казалось, он не ожидал, что чёрствая девчонка вроде меня выберет себе в фавориты романтичный сюжет.
— Трагически влюблённые, — поправила я.
Паррес слегка нахмурился и внимательнее взглянул на картину.
— Среди искусствоведов её называют просто «Гугенот», — начала я — ведь настоящее название очень длинное: «Гугенот в День Святого Варфоломея, отказывающийся оградить себя от опасности ношением римско-католического знака».
Герой сюжета держал в своих объятиях возлюбленную. Одной рукой он обхватил плечи девушки, той же рукой гугенот оттягивал белую повязку, которой любимая хотела обвязать его руку. И тем самым спасти от надвигающейся смерти.
— Это история любви двух противоположностей. Она — католичка, он — протестант. Несмотря на принадлежность разным религиям, они полюбили друг друга. А после узнали о грядущей Варфоломеевской ночи.
— Истребление протестантов, — лицо Фликса озарилось пониманием.
— Да, — подтвердила я. — Девушка пытается повязать любимому католический отличительный знак, — я указала на белую ткань. — Но он не готов предать себя, даже ради любви. Она в отчаянии. А он смирился со своей судьбой.
Я не могла глаз отвести от картины. Вживую она была великолепна. Пронизывала саму душу.
— Красивая легенда, — губы Феликса искривила печальная улыбка.
— Думаю, она вполне могла быть правдой.
— Вполне, — согласился друг.
— Меня она завораживает своей реалистичностью, — призналась я. — В ней, как в жизни, нет правильного ответа. Кто может с лёгкостью сказать, какое решение было для гугенота верным? Предать свои принципы ради истинной любви? Или выбрать личное счастье?
Феликс многозначительно на меня посмотрел.
— Куда было бы проще, если бы они были из одного мира, да?
— Тогда бы это полотно не стало великим, — возразила я.
— Хорошо, что мы живём в двадцать первом веке, где каждый имеет свободу самостоятельно выбирать свою любовь. Не оглядываясь исключительно на мнение церкви, государства, семьи. В наши дни истинные чувства могут преодолеть всё, согласна?
На этих словах парень затаил дыхание. Очевидно, он имел в виду не героев Джона Эверетта Милле, а говорил о нас. Спрашивал между строк.
Я ведь уже однажды отказала ему из-за страха и собственных предубеждений. Мы, словно персонажи с картины — были из двух совершенно разных миров. Но Феликс неоднократно демонстрировал — его это ничуть не волнует. А что до меня… я была просто трусихой. Но стала ли я от этого счастливее?
Каждый раз, когда я отталкивала Феликса, я убеждала себя, что так лучше. Что его мир принёс нам с Марком столько боли и страха, что правильнее было бы удирать, сверкая пятками. Но что, если не все такие, как Гремучие змеи? Я на собственном опыте убедилась, что деньги не всегда делают людей жестокими и безжалостными. Мои лучшие друзья были тому подтверждением. Так почему я доверилась всем, кроме парня напротив? Разве он чем-то отличался от них?
На самом деле, я не могла припомнить ни одного момента, когда Феликс проявил бы высокомерие или грубость. Наоборот, он всегда был самым отзывчивым, добрым и внимательным, с заботой относился к каждому. А я была слепа.
Мне вспомнился трепет, который охватил меня в тёмном коридоре, когда Феликс поймал меня в свои объятия. Мне захотелось большего. Кажется, моё тело поняло это куда быстрее разума.
Феликс не просто смотрел мне в глаза, он словно заглядывал в душу.
