Говоря о мелочах и показухе… К выписке мне подарили огромный букет. Сотни на полторы красивейших розовых роз. Букеты скромнее отошли медсестрам и санитаркам. Корзины с элитным алкоголем и закуской перекочевали в руки врачей. Девочки помоложе так явно мне завидовали. Шептались за спиной, а может, мне так казалось… Что Байсаров такой весь из себя мачо. А я теперь – калека. Было даже не больно. Смешные. Калекой я стала гораздо раньше. Когда он своими руками ампутировал у меня часть души…
Дом встречал знакомыми ароматами моющего средства для пола и аромадиффузоров негуманной ценовой категории. Я сама их выбирала когда-то. Но почему-то дом не пах домом. Все в нем стало будто совершенно чужим. Осознав это сразу после возвращения, я лишь сейчас в том себе призналась. Гнездо, которое я с любовью вила столько долгих лет – опостылело. Да, здесь взрослели мои сыновья. Но я сама… Я медленно угасала от нелюбви человека, которому до того отчаянно хотела угодить, что в конечном счете не привнесла сюда ничего от себя.
– Мы перенесли твою спальню на первый этаж.
Я кивнула, тяжело опираясь на руку Адама. Болезнь уничтожила мои планы расспросить его обо всем, что с ним происходило. Если изначально шанс добиться хоть сколь-нибудь внятной правды был невелик, то после всего, что мне довелось пережить в последние недели, он обнулился вовсе. И это беспокоило меня, если не сказать – пугало. То, что ему, возможно, не с кем поделиться своей бедой. Так не должно было случиться. Это мне полагалось стать опорой для сына, а не наоборот. Я ненавидела свою беспомощность. Но, вероятно, именно эта ненависть не позволила мне опустить руки.
Моей комнатой стала гостевая. Байсаров не предусмотрел лишь одного – раздеться самой, равно как и одеться, мне было пока не по силам. Нет, ко мне возвращалась кое-какая чувствительность, но говорить о полноценном функционировании еще было рано. А сиделка должна была прийти только завтра…
Оставшись одна, я кое-как разделась. Первым делом хотелось смыть с себя больничный смрад. А еще лучше пригласить на дом парикмахера. Швы уже сняли, и, наверное, что-то можно было сделать с моими обкорнанными волосами. Например, подстричь их под мальчика.
Задыхаясь от усилий, которые мне приходилось прикладывать, схватилась за столешницу, подтягивая себя из кресла. Но рука сорвалась, и я рухнула на кафельный пол.
Как это ни странно, мое падение было почти бесшумным. Я не пыталась удержаться, поэтому ничего и не упало, не смогла закричать… Тишину всколыхнул лишь тяжелый шлепок тела о мраморный пол. И практически тут же вновь стало тихо. Именно в этот момент дверь в ванную с грохотом распахнулась.
Вахид.
Он замер на пороге, словно не веря своим глазам. Потом резко шагнул ко мне и обхватил за плечи. Сильные пальцы, не привыкшие к осторожности, сжались чуть сильнее, чем это было необходимо.
– Ты что делаешь? – его голос сорвался на шёпот, полный какой-то ярости, даже не ко мне – к самой ситуации.
Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Ноги, подогнувшиеся под странным углом, отказывались слушаться. Я просто смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как унижение все сильнее давит на грудь.
– Держись, – скомандовал Вахид и, не дождавшись реакции, подхватил меня под руки, словно куклу.
Я застонала – слишком резко. Слишком больно. И тогда его губы скривились от раздражения. Не злости – досады. Как будто я ломалась специально, мешая ему играть роль заботливого мужа.
– Ты что, не могла дождаться меня?! Что с тобой не так?! — процедил он, поднимая меня одной рукой, придерживая за талию.
Вахид усадил меня обратно на кровать и, ни слова не говоря, укрыл одеялом. Делал это быстро, будто боялся, что я сейчас снова растекусь лужей у его ног. А я смотрела на него и не могла понять: это забота? Или очередная попытка все контролировать?
– Так лучше? – нахмурился он, натягивая одеяло чуть ли не до подбородка.
Я кивнула. Слезы сами собой выступили на глаза. Не от боли. От этой невыносимой смеси унижения и странной благодарности. Мелочь, а в ней столько всего. Всё, что у нас было когда-то. Всё, что мы потеряли.
Вахид нахмурился. Рывком приблизился ко мне и втянул воздух у виска.
– На хрена ты дергалась?
– Мне нужно было принять душ, – коверкая слова, прошептала я.
– Тебе нужно было дождаться меня. Я бы помог.
Сбитая с толку, я прикрыла глаза. Было непонятно, почему человек, разбивший мне сердце, теперь претендовал на его обломки. Почему он решил, что имеет право спасать меня после всего, что натворил.
И самое страшное – я хотела в это поверить.
Хотела поверить, что его жесткость – это забота.
Что его грубость – это страх потерять.
Что его злость – это любовь.
Но я знала: это не так.
Это всего лишь его способ вернуть себе ощущение контроля, вогнав меня в понятные ему рамки. Где я безропотно мирюсь со всем, с благодарностью принимая каждый брошенный мне, будто кость собаке, кусок заботы.
– Не думала, что ты захочешь мне с этим помочь. Что ты вообще позаботишься об этом.