Мокрое солёное лицо девушка серьёзно обморозила на кладбище. Там и тогда опомнилась зима: ударил сильнейший мороз, ещё не отпустивший землю, ледяные куски которой откалывали, а не откапывали. Свои слезы тогда девушка не запомнила. О их реальности сейчас напоминала только поражённая кожа, ставшая чешуёй. В гробу опускали навсегда под землю совсем чужого человека, вовсе не её отца. Воспоминания разделились. Но слёзы текли, и девушка замерзала, пока её мать не могла говорить и самостоятельно стоять. Всё напоминало, гнало и заставляло малодушно бежать, растягивая в вечность время до отъезда. Самое плохое случилось, перекрыло собой прежние тревоги и гнало прочь: прятаться, двигаться и забываться.
Возвращение в пустую квартиру и одиночество не принесли облегчения. Ничего не изменилось для тела, внутри которого сжималось сознание. Внутри душа ныла, словно обмотанная проволокой часть тела, пульсировала и не желала успокаивать. Кожа потрескалась, температура опускалась и поднималась, глаза болели, словно обсыпанные пылью. Время не спешило приносить облегчение, а мысли накидывались, в каждую свободную минуту.
Желание бежать росло и переходило в необходимость убраться подальше от всего знакомого, от всех опасных, режущих по живому ассоциативных связей. Если изменения превращались в сель, оставалось извлечь себя из-под завалов и побыстрей. А это могли позволить только новые перемены. Анна продумывала их, подбирая требования: масштабные и бескомпромиссные, грандиозные и безрассудные.
Слякоть за окном заставляла слышать хлюпанье и чувствовать морось на коже. Подготовка к переменам завершилась, следовало решаться. Для этого Анна перебирала причины. Тёрла лицо, нервно отряхиваясь. Со стороны итог переживаний выражался в трещинках на раздражённой коже. Девушка сидела с чашкой кофе, с красными глазами и недоеденным круассаном.
Кусочки слоёного теста легко путались с оторвавшейся кожей. Анна не могла перестать волноваться и решиться, краснея от стыда. Потому что чувствовала себя змейкой с чешуёй, которая отваливается и причиняет боль и дискомфорт. Но никак не сбрасывается. Она нервничала, отчего не помогал крем, что заставляло ещё сильнее переживать. Сухость и раздражение оставались навязчивыми спутниками в замкнувшемся мирке.
Проблемы Анна привыкла решать по мере поступления. Только резкие изменения, обычно всегда неприятные, заставляли девушку дёргаться и спешить. Переполненная папка входящих дел сейчас не позволяла исправить всё, оставаясь в одиночестве. Но с чего-то нужно начинать.
Стараясь как можно скорее успокоиться, девушка на непослушных ногах заспешила проскользнуть мимо столиков. Толкнула посетительницу бедром, смутилась и извинилась. Уже слыша каждый удар сердца отчётливо и оглушительно, она почувствовала, как руки загребают холодную воду. Минимум выжившей косметики уже ни на что не влиял, дверь притворилась доводчиком и дыхание успокоилось. Крепко вцепившись в раковину обеими руками, девушка зацикливала себя на мысли, словно заставляя тело и разум бежать по кругу, шаг за шагом и мысль за мыслью.
— Я хочу попробовать всё изменить, — сказала Анна вслух, уже не переживая об этом. — Я попробую что-то поменять.
Уже вытирая лицо, оставляя наличные, она наконец нажала на экран, покупая билет на следующий рейс. Анна гнала мысли о привычном, о желании уязвить и ненавидеть. Она хотела изменять сложившиеся вещи, а не изменять прошлому или отталкивать воспоминания. Не осталось пути назад, рядом некому идти дальше. Девушка боялась и чувствовала острые края обиды, словно она не поставила чашку на стол минуты тому назад, а разбила её и порезала руки, сильно сжимая осколки.
Если бы Анна спросила себя несколько недель назад о сильных страхах, то одиночество, поиск работы или переезд в другой город, другую страну или на другой край света уверенно попадали в лютый перечень неприязни. А теперь, идя от противного к логичному, с каждым шагом и с каждым отзвуком среди множества ударов вокруг, девушка находила в себе необходимость именно этих перемен. Бронировала номер, прощалась с оставленными вещами, подсчитывала запас накопленной подушки безопасности, рассчитывала новую жизнь. Шла дальше.
От тишины ночи ничего не осталось. Полотно из шёпота леса сменила тишина. Затем привычные звуки разорвали крики. Полудикий ор и разнообразные возгласы блуждали вокруг. Вопли изнутри не казались связанными словами, но явно соотносились между собой. Сеть пробовала их разобрать, но данных ещё не хватало.
Удары по стенам, наносимые в первые полчаса, постепенно стихли. Их сменил неестественный топот, переходящий в равномерные семенящие шаги, и обрывающийся внезапно раз за разом. Какофония вызывала оторопь своей необъяснимостью, заставляла осматривать стены и экраны в поисках успокоения.
— Они выключили последнюю камеру, — сказал Птах, сидя напротив в сумраке резервного освещения. — Остались только спутники. Может включим свет и выпустим пару дронов, чтобы следить за ними сверху стало легче?