– Тьфу! – не выдержав, сплюнул старший лейтенант. – Небось и катушка бумаги висит на каком-нибудь сучке.
Мустафа юмор не принял, ответил с прежней мрачной улыбкой:
– Не видел!
Старший лейтенант потряс эсэсовца за плечо:
– Эй, приятель! Хватит слюни пускать. Подъём!
Эсэсовец даже не шелохнулся, лежал, всадив голову в земляной бруствер и выгнув её в сторону. Из открытого рта вытекала длинная тягучая струйка розовой слюны.
– А вы, случайно, не убили его, товарищ старший лейтенант? – шёпотом спросил Мустафа.
– Не убил. Фриц находится в отключке, – тон Горшкова был спокоен: старший лейтенант знал силу своего удара, знал и то, какие могут быть последствия после тарана хлипкой немецкой черепушки тяжёлым кулаком.
– Будто барынька из помещичьей семьи, – Мустафа не выдержал, засмеялся, – в отключку впал… В туалет небось ходит с пипифаксом, специально присланным из Берлина. Не то что мы. Мы привыкли подтираться лопухами.
Старший лейтенант вместо ответа прохмыкал себе что-то под нос.
– Только из-за одного этого, товарищ командир, они проиграют нам войну.
– Ладно, стратег. – Горшков вновь тряхнул эсэсовца, тот тряпично мотнул головой. А чего, собственно, с этим фрицем чикаться? Ведь подвигов у него, наверное, больше чем достаточно – небось вволю поиграл автоматом на беду нашим мужикам, отправить бы его прямиком на небо. Но нельзя – вдруг от него польза какая-нибудь может быть? Тьфу! – Вставай, гитлерёныш.
«Гитлерёныш» продолжал пребывать в отключке, нижняя челюсть у него отвалилась, повисла, и, когда Горшков тряхнул его снова, она железно клацнула – будто сработал капкан.
Сопочка эта, облюбованная и обустроенная фрицами, вполне подходила для наблюдательного пункта: немецкая сторона была видна отсюда нисколько не хуже нашей.
Неожиданно в выси, над людьми, в воздухе послышался тихий шорох, будто неспешно посыпался песок, вытекающий из невидимой дыры, и Горшков с удивлением обнаружил: пошёл дождь. Мелкий, рождающий на зубах оскомину, в котором и промокнуть вроде бы трудно, но именно в такой дождь люди промокают до нитки – хоть выжимай. Горшков выругался, хотел было опять тряхнуть немца, но тот, почувствовав холодный, просаживающий до костей – хуже пронзительного северного ветра, – дождь, очнулся сам, зашевелился, приподнял голову, вяло потряс ею.
– Так-то лучше, – удовлетворённо пробормотал Мустафа, схватил эсэсовца за воротник куцего кителька, проверил на крепость и поволок немца вниз.
Старший лейтенант, пригибаясь, стукая себя коленками в грудь, двинулся следом.
У Горшкова радость – из госпиталя вернулся старый опытный разведчик Дульнев. За седые виски, морщинистое лицо и умение находить ответ на любой вопрос его в разведке звали «дядей». Уважительно. Дядя Слава и только так. Даже старшина Охворостов признавал верховенство дяди Славы в разведгруппе и, ежели что случалось, уступал ему – поднимал руки и, улыбаясь, отходил в сторону.
– Господи, Дульнев!.. – неверяще прошептал старший лейтенант. – Вернулся! А я уж и верить перестал, что ты вновь окажешься у нас – после госпиталя народ в родные части обычно не возвращается.
– А меня уважили, товарищ командир, вернули, – Дульнев поправил пальцами жёлтые от табака усы, – ордена помогли.
Дульнев был награждён двумя орденами Красной Звезды – редко кто из простых солдат их фронта был удостоен двух орденов, в артиллерийском полку таких было всего два человека.
– Молодец, дядя Слава. – Горшков шагнул к Дульневу, неловко обнял, похлопал ладонью по сгорбленной костистой спине, – спасибо тебе, что вернулся! Ты не представляешь, как не хватает в полку разведчиков. Как любил выражаться майор Семёновский – недокомплект.
– Где он сейчас, Семёновский?
– В госпитале с простудой валяется.
– Недокомплект, да-а… – Дульнев покачал головой. – Словно речь о недостаче сапог на вещевом складе. И фуражек…
– А для него мы и есть сапоги и фуражки.
– Из оставшихся все целы, товарищ старший лейтенант?
– Нет. Недавно похоронили Арсюху Коновалова.
Дульнев невольно крякнул, усы у него обиженно завздрагивали.
– Жаль Арсюху… Шебутной был человек. Но такие в разведке нужны. Хотя бы один на взвод.
– Ещё один погиб, из новеньких. Ты его не знал, дядя Слава…
– Всё равно жаль. А смерть, она зар-раза, не разбирает, кто к ней на зуб попадает, новенький или старенький.
Если бы группа разведки пополнилась ещё двумя такими людьми, как Дульнев, то можно было бы больше не беспокоиться, не учить новичков уму-разуму – тем более никому неведомо, что из них получится, – а воевать спокойно, таскать «языков» с той стороны фронта и больше никого не искать. Но такие удачи, как возвращение Дульнева в родную часть, были редки.
Хотя война и жестокая штука, Горшков постарался создать в разведке обстановку не то чтобы домашнюю – к фронтовым условиям это никак не подходит, – а, скажем так, – доверительную. Другого слова старший лейтенант подобрать не сумел. Это такая обстановка, когда один человек может в полной мере положиться на другого, опереться на него в твёрдой уверенности, что тот находится рядом, не дрогнет, не прогнётся – не подведёт, в общем.
