– Что будет с пленными разбойниками? – спросила дочь вождя, сдвигая вбок тонюсенькое (тронуть страшно!) резное стекло в паутинном бронзовом переплёте из хитросплетения воронов, волков, орлов, и львов, хватавшихся друг за друга и за стекло лапами, пастями, клювами, а кое-кто даже хвостами. – Вылечат, и или виру назначат, или объявят вне закона, – предположил Вамба. – После того, что они устроили с заложницами, я б их сразу отправил бырсей кормить, но Яросветов завет и нитингов защищает. – Смотри, что я нашла! – Кая сняла с одной из полок здоровенную, в треть её роста, книгу. – Картины Фритьофа Найдёныша! – Тащи! – обрадовался Вамба. Незаслуженно полузабытый танами и венедами художник, химик, и механик был по-прежнему почитаем в Гуталанде и его колониях за изображения старых богов (особенно богинь!), альвов, и двергов. Но книга как назло открылась на «Осфо схоласте». На роскошно отпечатанном глянцевом листа замерли смятённые энгульсейцы и озадаченные альбинги в старинных одеждах. Посреди погружённого в полумрак пиршественного покоя, в луче света из высокого окна, гневный юнец в яркой для учёного тунике (цвет так и назывался – Фритьофова синька!) втыкал короткий меч под бритый подбородок разинувшему рот в последнем крике длинноусому, длинноносому, и венценосному мужу. Кровь обагряла стальные доспехи с золотой насечкой. На соседней странице (для тех, кто последний век проспал в берлоге?) рассказывалась история Диалайга конунга, скоропостижно, но заслуженно закончившаяся после очередного альбингско-энгульсейского спора о тонкостях права овцевладения. Альбингский посол предложил условия обмена пленными. Диалайг ответил: «Среди альбингов нет пленных, только предатели»! Осфо сын Филофило, успевший породниться с альбингами (и поднабраться у них сдержанности и терпения?), обоснованно возмутился таким небрежением участью соплеменников: «Среди альбингов есть только один предатель – ты»! Затем схоласт не замедлил подкрепить слово делом, вследствие чего вождям альбингских кланов пришлось выбирать нового конунга. Дальнейшая научная деятельность Осфо особенно не впечатляла, но его поступок положительно повлиял на исход переговоров (и, что тоже немаловажно, снабдил драматургов с художниками достойной темой!). Что было неприятно Вамбе, так это как уровень стародавнего беззакония перекликался с таковым в текущих событиях. Кая, словно читая мысли супруга (да!), поделилась: – Разбойники, острова, налёты… не разобрать, что из сегодняшних янтарноморских новостей, а что из «Хроник конунгов Альбы»! Неужто смертные ничему не учатся? – Чему-то учимся, – ответил, перешагивая через порог, новый посетитель библиотеки «Клекотуна». Вамбе он показался невероятно древним – как ископаемый звероящер. Впечатление создавали изрезанная глубокими морщинами пятнистая кожа, круглая голова, полностью лишённая растительности (даже без бровей!), на длинной, чуть вытянутой вперёд шее, и увеличенные очками для дальнозоркости глаза, когда-то голубые, но выцветшие до бледно-серого цвета, и повидавшие столько, сколько глазам и гросса средних смертных за всю жизнь не увидеть. Старца сопровождала волчица, и та с побелевшей от старости мордой. – Поволян свет Буреславович! – воскликнули почти хором Кая и Вамба, вскакивая с мест. Астроному пришлось пересмотреть первое впечатление – внешне, мистагог и космонавт всё-таки напоминал не чистокровного звероящера, а помесь означенного ископаемого с мифическим венедским мистиком, из тех, что селились в лесу в бревенчатой хижине, спали в домовине, лечили зверей, да изредка учили забредшего в чащобу богатыря боевым искусствам. – Вы Кая и Вамба? – скорее для значительности, чем по ветхости, опираясь на чупагу[233], мистагог прошествовал к креслу напротив резного (и для красоты, и для уменьшения веса!) столика, где лежали дённик и книга с картинами Фритьофа, и медленно сел, по пути успев с любопытством оглядеть грамотейку с ускорителем на ней. Волчица села рядом. Полуприкрытые веками глаза были равномерно молочно-белыми (от старости?). Ни Вамба, ни его супруга (каждый раз, когда астроном вслух или мысленно произносил это слово, его наполняла гордость!) не были из разряда робких или скупых на слова, но оба только кивнули. Поволян взглянул на картину со схоластом, убивающим конунга, покачал головой, и с лёгкой иронией в голосе сказал: – «Повторяется шёпот, Повторяем следы, Никого ещё опыт Не спасал от беды[234]
