Джон со стоном пытался ласкать ее груди, двигавшиеся мимо его губ, едва их касаясь, и это продолжалось до тех пор, пока соски ее не превратились в твердые бутоны. Вскоре любое его движение приводило Анну в трепет, и от этого все его чувства были сосредоточены в одной точке его тела, в его мужской плоти.
Джон не мог больше сдерживаться и излил в эту женщину, самую прекрасную на свете, всю свою любовь и мужскую силу. Излил их в свою жену. В ту, что носила его ребенка. Во многих отношениях она была самой раздражающей из известных ему особ женского пола, и все же с ней и только с ней одной он впервые в жизни познал умиротворение. Это было необъяснимо. Так же необъяснимо, как рай и ад.
Вконец истомленные, они лежали рядом до середины утра и поднялись с постели, лишь когда долг лорда и леди Беруэлл-Холла повелел им заняться делами.
Когда Анна и Джон вошли в зал, на них обрушились шутки и поддразнивания, как всегда на всех новобрачных, и он принимал все это с юмором и гордостью, а она с притворной скромностью. Они провели этот день, объезжая верхом поля и приветствуя фермеров, обрадованных тем, что взимаемая с них высокая арендная плата будет снижена, и каждый выражал свою радость ввиду того, что не стало лорда Уэверби. По слухам, его голова красовалась на пике над Лондонским мостом.
К полудню этого дня Джон послал одного из самых быстрых наездников привести Сэра Пегаса из Саутгемптона, пока Джозеф и Бет собирали все необходимое для жизни и процветания в уединенной деревне, которую намеревались отстроить заново в Уиттлвудском лесу. Анна не смогла их отговорить от этого, пока они взвешивали порох, укладывали свинец, гвозди, топоры, котелки, плуг, соль, чтобы заготавливать впрок оленину, а также саженцы яблонь. Все это было им необходимо для того, чтобы начать новую жизнь в выжженном дотла лагере.
– Мы отремонтируем твой дом, Джон, – сказал Джозеф и дружески хлопнул его по плечу своей лапищей. – Ты и твоя леди всегда будете у нас желанными гостями.
Джон улыбнулся и пожал ему руку.
– Мы скоро приедем и будем бывать у вас часто.
Джозеф снял вожжи с телеги и расправил их.
– Джосая, ты и Кейт тоже будете желанными гостями, если захотите к нам присоединиться.
– Нет, Джозеф, благодарю тебя, мы с Кейт отправимся в Лондон. Если там все еще свирепствует чума, добрые лондонцы нуждаются в заботе выпускника университета…
– Падуи! – выкрикнули они все хором.
Джозеф и Бет укатили в своей телеге. Вслед им несся веселый смех.
Когда суровая зима сменилась ранней весной 1666 года, у сэра Джона и леди Анны из Беруэлл-Холла родился малыш. Не успели убрать родильное кресло, как Анна ощутила теплый аромат позднего мартовского утра и попыталась выглянуть из окна спальни.
– Помоги нам сесть, Джонни, – попросила она.
Он покачал головой:
– Младенцу всего несколько часов от роду. Джосая сказал, что тебе следует лежать пластом по крайней мере две недели. Он проделал весь этот путь, чтобы тебе помочь.
– Джосая – доктор, и ничего не знает о деторождении, – презрительно фыркнула Анна. – Он полагает, что это работа повитух.
– Бет вела себя отлично, и я счастлив, что она была с тобой.
– Она принимала телят и считает, что дети рождаются легче, – заявила Анна. – Бет сказала, что мне надо двигаться, не то может развиться родильная горячка.
– Будешь ходить на четвереньках? – поддразнил ее Джон.
Анна снова попыталась сбросить сковывающее движения покрывало. Джон сдался и осторожно приподнял ее и младенца, лежавшего на сгибе ее локтя и сосавшего материнскую грудь. Он усадил ее лицом к окну среди больших и пышных подушек.
– Ну вот, Джонни, теперь я могу это видеть, – сказала Анна, и ее лицо осветилось радостью. – Наши поля начинают зеленеть, а что это строят на том пастбище?
– Это сюрприз для тебя, моя радость, – смеясь, ответил Джон.
– Когда я смогу увидеть сюрприз?
– Скорее, чем должна, потому что, боюсь, я не смогу удержать тебя в постели.
На ее лицо набежало облачко, и Джон, научившийся угадывать ее мысли и настроения, крепче сжал в объятиях жену вместе с младенцем.
– Не позволяй образу Уэверби преследовать тебя, Анна.
В его объятиях она расслабилась.
– Уверена, скоро он не будет являться мне даже в ночных кошмарах.
Джон развернул свивальник, чтобы еще раз полюбоваться самой совершенной крошечной девочкой, какую только ему доводилось видеть. Она вся была розовая и кремовая с массой вьющихся рыжеватых волос, и под этими сомкнутыми веками он надеялся увидеть зеленые, как море, глаза ее матери.
– Я уже дал ей имя, – сказал он.
– Плохая примета давать ребенку имя до его рождения. Младенец может умереть от чего угодно.
Джон покачал головой:
– Но не Анна-младшая. Она будет жить долго и переживет нас.
– А я хотела назвать ее Пруденс[6] в память моей матери, как повелевает обычай.
Джон от души рассмеялся:
– Это имя совершенно не подходит твоей дочери.
Оба расхохотались так громко, что разбудили новорожденную, которая проголодалась и требовательно заявила об этом, заглушив их смех.
