Мы медленно, прощаясь, ехали мимо магазина, по местам нашей трудовой и боевой славы.
— Смотри, смотри! — обрадовалась я.
На бетонных воротах какого-то склада чёрной краской было наляпано буквально следующее: «Отдай добром дрель!»
— Не отдам! — прорычал Саша.
Природа, слегка заколдованная нами, медленно отходила.
Бодро дребезжа, переехали рельсы, где, если бы я была честной девушкой, моё тело вчера должно было быть разбросано поездом... приятно представить это слегка со стороны.
Мы стояли на перекрестке. Так долго не было зелёного, что Александр начинал злиться. Когда мы подъезжали с ним к городу, я назвала его Сашей и прикоснулась к рукаву.
— Если не трудно, зовите меня Алекс, как зовут меня все, — проговорил он холодно, повернув ко мне чёрные непроницаемые очки... «Как все»?!. И то большая честь!
— Хорошо, Алекс, — проговорила я.
Светофор все глядел красным оком, но никакому богу не подвластно держать до бесконечности один цвет! Соображать надо было мгновенно.
— Тебе направо? — нетерпеливо кивнув в сторону Зверинской, спросил он.
— Да нет... пожалуй, налево, — беспечно сказала я. Он глянул на меня изумлённо, но спросить ничего не успел — вспыхнул зелёный.
Мы выехали на сонную Карповку, переехали через деревянный мост к огромному конструктивистскому дому.
«Всё правильно», — молча похвалила себя я.
— Кто у тебя тут?
— Да... один художник, — легкомысленно произнесла я, в том смысле, что художники разве в счёт? Это как бы и не люди.
Он хмуро смотрел на меня.
— Значит всё... разбегаемся! — сурово проговорил он.
— Ну... город маленький! — уже несколько нетерпеливо произнесла я.
Ничего себе маленький — два миллиона! Я отщёлкнула дверцу.
— Ну... в общем, дальше как сердце подскажет, — уклончиво сказал он.
— Ну, сердце или ещё что-то там! — слишком легко согласилась я и стала вылезать.
— Ведь ты врешь! — вдруг хрипло выговорил он. Я удивлённо обернулась.
— Что вас смущает? — спросила я.
— Ведь ты врёшь... что там... художник! — прохрипел он. Почему-то именно вопрос профессии разбередил его.
— Пожалуйста! Можете убедиться!
Мы вошли во двор со стеклянной трубой лифта.
Он упрямо вошел за мной в кабину. Нормально.
Мы медленно ползли вверх. Алекс почему-то учащённо дышал — словно поднимался пешком. Лишь бы этот обалдуй оказался дома! Сколько раз в жизни именно в безвыходных ситуациях меня выручал его чердак! В его безалаберности, легкости, свободе многие неразрешимые вроде бы проблемы оказывались абсолютно пустыми!
Лифт остановился наверху, и мы пошли по глухому отростку лестницы вверх. Лишь бы он оказался дома, и сразу бы оказалось — уж я-то знала, — что ничего невозможного нет, что всё легко и жизнь продолжается! Я помнила, что сбоку от его обитой кровельным железом двери висит блокнотик с карандашом, на котором он, уходя, пишет записки.
Та-ак! Какая-то запись там есть! Это плохо.
«Скоро буду!» Самая страшная запись! Помню, в пору самых отчаянных своих блужданий я тыкалась носом в эту запись помногу дней! «Скоро буду!» Ну, сволочь! Неужели пошла полоса неудач?
Но будем держать хвост трубой.
— Теперь убедился?
Он оглядел пыльный, захламленный пятачок перед дверью... Действительно, так может жить лишь художник! Я вздохнула.
— Ну! — я липко чмокнула его в щёку и повернулась к звонку.
— Нагнись! — вдруг прохрипел он сзади.
Для приобретения нужной позы мне пришлось повиснуть на крючке, ввинченном в дверь, на который Сурен обычно вешал сетку с бутылками, возвращаясь домой. Акт был резкий и грубый. Алекс даже стянул мои трусики только с одной ноги, оставив их на второй, дав тем самым понять, что мы тут ненадолго — в состоянии полной походной готовности. К тому же для придания большей остроты я придумала громко рыдать, и это ещё взвинтило его ярость: что ещё за рыдания?! Каждый толчок сзади всё сильней плющил меня об дверь, адмирал всё азартнее наступал, вкладывая в каждый удар всё отчаяние расставания, — и тут вдруг нас ослепил свет и мы бешеным полуодетым кентавром полетели вниз и вперед, оказавшись в огромной мастерской, освещённой радостным солнцем. Мы врезались в какой-то стеллаж, и на нас падали баночки с краской — к счастью, ни одна не разбилась. Некоторое время мы ещё скакали, потом сказали себе «тпр-ру» и, разобравшись с одеждой, встали — я просто стянула трусики и с другой ноги и гордо положила их в сумочку. Сурен, держась за дверь, стоял, оцепенев, — однако первый пришёл в себя и дико захохотал.
— Ну ты, тундра, даёшь! — за мои восточные черты он звал меня то тундрой, то тайгой... Сейчас он заливался, сгибался, бил себя по драным джинсам.
— ...чуть дверь не выбила! — он хохотал все громче — ...уже с мореманами стала приходить!
Да, после короткой связи с Суреном, всё смекнув, я ловко перевела его в друзья: уж больно складно было к нему вот так заходить: удобно жил, да и такого свободного и доброго человека больше не было!
