– Я заметил ее, едва мы въехали, – говорил между тем Виктор. – И утром, за завтраком, еще будучи Чурбаном, не мог от нее глаз отвести. Считал, что никого уродливей в жизни не видывал и благодарил свою счастливую звезду за Эдит. А теперь – боже, какая милая! Не встреча ли с ней вызвала мое пробуждение? Ты посмотри! Посмотри на нее!
Я видел девушку в зеркале. Она накрывала для сладкого столик за моей спиной. Девица, бесспорно, была недурно сложена, но в ее движениях сквозило ребячество или неуклюжесть селянки, и фигура у нее была как бы недоделанной, словно скульптор высек ее вчерне и забыл обтесать. Что до лица, я бы посоветовал тому скульптору начать с новой глыбы мрамора. Широко расставленные глаза на удивление темного серого оттенка, цвета налета на камне, но с рыжими крапинками, как от солнечного загара, мелькающего иногда на сером сланце. Глаза были в самом деле недурны. Вспоминая их впоследствии, я должен было признать, что глаза поражали: большие, умные и серьезные; но когда малыш, которому она принесла пирожные, старательно выбрал самую большую тартинку с джемом, в них мелькнула смешинка. Действительно, странные глаза: ресницы и брови необычного рыжевато-коричневого оттенка, как будто подлинный черный цвет покрыла ржавчина. И такие же ржаво-рыжие волосы, только ярче, тяжелые и пышные. Они ежеминутно грозили упасть ей на плечи. Но что за нос! Скульптор, должно быть, нечаянно обломал его и попытался что-то сделать из обрубка. Вышла широкая плоская кнопка на том месте, где следовало располагаться крупному носу. И фантастически широкий рот с полными губами. Верно, скульптор, опасаясь новой оплошности, оставил задел на всякий случай. Цвет лица был на удивление хорош. Шелковистая, гладкая кожа. Скульптор не испортил материала, а только придал ему уродливую форму. Не смог он погасить и теплого сияния, вызванного как бы теплившимся внутри огнем. Я не сразу понял, что девушка покраснела.
Я обернулся к Виктору. Он смотрел на нее, не пряча восхищенной улыбки, совершенно неуместной в таких обстоятельствах.
– По мне, она похожа на гиппопотама, – заметил я.
– И мне так кажется, – легко согласился он. – На милого, застенчивого гиппопотама. – И уже серьезнее он добавил: – Как обидно, что человеческое лицо иной раз выражает прекрасную душу, хотя души за ним вовсе нет. Ты как думаешь: есть у нее душа?
– Может быть, и есть, – признал я. – Но если так, обидно признать, что такое лицо не в силах ее выразить.
– Боже мой, парень, – возмутился Виктор, – у тебя что, глаз нет? Балбес толстокожий!
За его смехом скрывалось настоящее негодование.
Вдруг Виктор сменил тему:
– Надо рассказать тебе о втором пробуждении за время войны. Я командовал первой ротой, когда началась неожиданная атака немцев. Нам пришлось плохо, но был приказ – держаться любой ценой. Мое сонное «я» поначалу жаждало славы и, как всегда, перло напролом. Много народу погибло под обстрелом. Потом боши выскочили из своих окопов и пошли на нас, а нам уже так досталось, что надеяться было не на что. – Виктор задумался и вдруг остановил сам себя: – К черту подробности, они ничего не значат. Суть в том, что выжившие большей частью отказались от сопротивления и толпой повалили в ход сообщения. Я тоже упал духом и кое-как последовал за ними. И вдруг проснулся – куда полнее, чем в прошлый раз. Как и тогда, все чувства резко обострились, но было еще кое-что. Не найду иных слов, кроме как внезапное овладение ситуацией в целом – как военной, так и… ну, пусть будет вселенской. Очнулся я уже среди общей свалки, и пробуждение так меня потрясло, что я застыл столбом и расхохотался, пригибаясь за краем траншеи. Я ужасающе остро чувствовал свое тело и воспринимал застывшие лица толпящихся вокруг парней. Но в то же время все это представлялось мне, как живые частицы на ярко освещенном предметном стекле микроскопа. Я несколько свысока жалел всех нас, но издалека, отстраненно, потому что одновременно мой разум был занят много большим. Я видел в нас не более как едва различимую глазом крупицу человечества. Я ярко представлял, что прямо за поворотом, так сказать, есть все остальные армии, остальные люди, исторические эпохи отчаянной борьбы человечества, и все это замкнуто в черных небесах, усыпанных звездами. Все это представилось одной вспышкой, смешавшись с мыслями о Сократе и Иисусе Христе, и о проблемах добра и зла.
