Но Виктор твердил, что должен сражаться за себя в одиночку, а когда совсем придет в себя, он вернется к ней и попросит стать его женой, чтобы она могла сделать свободный выбор.
Мэгги ответила, что уже выбрала – быть с ним. И добавила:
– Разве ты не видишь, что беда уже случилась? Мы слишком крепко связаны, чтобы я могла жить без тебя. Я еду с тобой сейчас же и останусь, несмотря ни на что.
Он говорил, что не может позволить ей такого риска – оказаться замужем за Чурбаном.
– Но, милый, – возразила Мэгги, – нам незачем жениться. Мы уже женаты в душе. Дела с законом уладим позже, когда все преодолеем и будем ждать детей.
Но Виктор не сдавался.
– Я бы никогда себе не простил, – сказал он, – а мой стыд нам бы все испортил.
Мэгги попробовала зайти с другой стороны:
– Просто ты слишком гордый. Не верю, что ты в самом деле меня любишь. Если бы любил, позволил бы тебе помочь. Тебе свое гордое «я» дороже меня. Ты готов оставить меня одинокой, несчастной и бесполезной, лишь бы доказать, что ни от кого не зависишь. Виктор, которого я люблю, не этот гордец, а тот, что позвал меня на помощь.
Эти слова его потрясли, но Виктор ответил.
– Я не себя люблю сильнее, чем тебя, я люблю… о боже, сам не знаю! Что-то, что живет не во мне и в то же время во мне, что использует меня, что-то, чему я должен остаться верен любой ценой. Это… иной сказал бы «Бог», но я ничего не знаю о Боге. Это… ну, дух. Я не смею согрешить против духа. И ты меня не заставляй.
Этот разговор велся вполголоса, пока они, склонившись друг к другу, сидели в автобусе, увозившем их в обычное место встречи. На прогулке Виктор тщетно пытался увести разговор от личных тем, но Мэгги то и дело возвращалась к его проблемам. Перед прощанием Виктор пообещал больше не переутомляться так сильно и объяснил, что собирается применить «новую технику умственной дисциплины», на которую очень надеялся.
– Ты меня сегодня бесконечно укрепила. Теперь, когда я знаю, что ты знаешь, я никогда уже не скачусь вниз.
На это Мэгги горестно сжала его руку:
– Я хотела бы помочь – о, как мне хочется помочь, навсегда остаться с тобой.
Она взяла с него слово, что если он почувствует близость неудачи, сообщит ей, и она тогда сразу приедет, прежде чем возникнет серьезная опасность.
Виктор охотно обещал и напомнил, что в смятении после приступа вряд ли сумеет удержаться, не броситься к ней. А потом, глядя в ее странные глаза цвета серого камня и осенней листвы, добавил:
– Могущественная ведьма. Ты наложила на меня чары еще до нашей встречи. И еще, думаю, это твоя магия спасла меня, когда я готов был навсегда связать себя навсегда с Эдит. Я увидел тебя за завтраком – и готово, хоть ты тогда и показалась мне отталкивающей. – Поцеловав ей руку, Виктор продолжал: – Но запомни, ты должна на время воздержаться от колдовства, чтобы я вернул уважение к себе.
Мэгги согласилась, хотя на сердце у нее было тяжело.
Пока он говорил, она вспоминала не стершееся из памяти пророчество бабушки Эбюигайль. И раздумывала над ним.
Вслух она (с нежнейшей улыбкой) сказала одно:
– Гордец, эгоист! Ты не знаешь, что такое настоящая любовь. А я знаю. Раньше не знала, а теперь знаю. Ты меня научил, хотя сам на самом деле не знаешь. Если бы ты по-настоящему любил меня, не цеплялся бы за самоуважение. Ты бы сказал просто: «Послушай, нас с тобой ждут трудные времена, но вместе мы пробьемся. И даже если не пробьемся, мы вместе встретим беду».
Но Виктор возразил:
– Нет, милая, это ты не понимаешь. Когда я впервые тебя встретил, мы были наравне. Я не сознавал тогда, как слаб. А теперь… мой дух болен, и я должен победить дьявола в себе своими силами, чтобы снова встретиться с тобой как равный.
– Мой отец, – сказала Мэгги, – говаривал, что в одиночку человек спастись не может. А если бы и мог, – говорил он, – это было бы плохо, потому что привело бы его к гордыне и проклятию. Отец говорил, что спасать нас – дело Христа.
Поразмыслив немного, Виктор сказал.
– Да, я вижу, в старых взглядах есть важная истина. Не сам я себя спасу, а нечто вне меня, нечто универсальное – и это не другой человек, даже не ты с твоими чарами. Только сам дух может меня спасти, и только тем, что откроется мне более властно.
Пора было расставаться.
Склонив к ней лицо, Виктор спросил:
– Как ты считаешь, пациенту позволителен один поцелуй?
Их губы встретились.
– Я буду молиться за тебя, – сказала Мэгги. – Едва ли я верю в Бога, но молиться за тебя буду.
Виктор улыбнулся и зашел в вагон.
