– Скандал, злоба и санкции от минобра.
– А если притворишься слепым?
– Ничего не будет. Даже государственный грант, выделенный на этот курс, не изменится – слушателей теперь более чем достаточно.
– Тебе что важнее – образование для рабочих или собственная праведность?
Он рассмеялся и обратился ко мне:
– Ужас, с какой аморальной женщиной я связался. Нет, чтобы направлять на праведный путь, так она на каждом шагу вводит в искушение.
Мэгги тоже засмеялась и заметила:
– Бедняга Виктор. У него никогда не хватало моральной твердости на аморальный поступок. Вот и приходится мне каждый раз брать вину на себя, чтобы он действовал с чистой совестью.
Помогала Мэгги и с книгой, которую Виктор начал шесть лет назад. Этот шедевр уже несколько раз переписывался и теперь сильно отличался от чернового наброска, который видел его отец.
– Он, – рассказала Мэгги, – зовет книгу своим полотном, а себя – Пенелопой.
Виктор пояснил:
– Закавыка в том, что я умственно быстро расту и все написанное год назад кажется мне мальчишеством.
Я предложил не таить книгу, а издать как есть, считая промежуточным отчетом.
– Не пойдет, – возразил Виктор. – Надо все оформить и навести блеск, а с тем, что я уже перерос, скучно возиться. К тому же недопеченных книг и без того хватает.
Мэгги, видимо, считала себя обязанной помогать с книгой в двух отношениях. Во-первых, стимулировать Виктора писать и издавать возможно скорее, а во-вторых, заставить его изъясняться простым слогом, чтобы обычные любознательные люди могли проследить мысль без излишних усилий. Однако Виктор, не относивший свое «полотно» ни к образовательной, ни к пропагандистской литературе, а видевший в нем чистое самовыражение, бунтовал в обоих случаях.
– Что ни говори, – с улыбкой возражал он Мэгги, – книга предназначена для людей образованных, а не для деревенских бабок или таких «сливок» провинциального общества, как ты.
Она, пропустив шпильку в свой адрес мимо ушей, обратилась ко мне:
– Он никогда ничего стоящего не опубликует, если я не буду стоять над ним со скалкой. Печатался, правда, в весьма почтенных изданиях для высоколобых – политических и философских. И даже понемногу обретал известность. Но и от таких вещей он давно отказался, говоря, что его идеи еще не выплавились и, прежде чем внушать их другим, нужно разобраться самому. К тому же он не способен вкладывать всего себя в дела такого рода. Пора, мол, ему ухватиться за такое дело, которое потребует полной самоотдачи.
Виктор уверял, что его книга – как раз такое дело.
– Да, – согласилась Мэгги, – в некотором роде, но это как черновой набросок, который постоянно стирают и начинают заново. Для твоего душевного здоровья нужно создать законченное произведение. Иначе ты свалишься мне на руки совсем больным.
Она послала ему долгий обеспокоенный взгляд.
Виктор серьезно ответил:
– Нет, Мэгги, в этой области я сам должен быть себе судьей. Сейчас я в душевном смятении, и нет смысла торопиться в печать, пока я не разберусь в себе. Что до вразумительности для обычного человека, ты всегда уверяла, что ты такая и есть, а тебе не составляет труда уследить за моей мыслью.
– Однако и я, – ответила она, – не могла уследить, пока ты не переписал ее более простым языком. А я, конечно, теперь уже не совсем обычная. Ты меня безнадежно заразил собой. Если бы не это, я бы ни словечка в написанном не поняла.
– На самом деле, – объяснил Виктор, – ты так стараешься уподобиться обыкновенному человеку, что хватаешь через край и изображаешь капризную, упрямую тупицу, что вовсе необыкновенно.
Он сопроводил свои слова любовной улыбкой, и Мэгги ответила тем же.
– На самом деле, – передразнила она, – ты воображаешь, что обычные люди похожи на твоих учеников, но это не так. Они куда глупее, а главное – не желают думать.
Виктор закрыл тему, сказав:
– Как бы то ни было, я пишу не для обычных людей. На их уровень я перехожу (более или менее) на лекциях. А пишу для себя, чтобы навести порядок в мыслях. К сожалению, мысли мои не стоят на месте. Все время появляются новые и заставляют менять все прежние.
Я захотел узнать, о чем пишет Виктор и не согласится ли показать мне рукопись. На это он ответил:
– Отправной точкой был диалектический материализм, но теперь не осталось ни диалектики, ни материализма, разве что в самом пиквиковском понимании.
На мой прямой вопрос, можно ли почитать, он ответил:
– Конечно, если хочешь, только я внесу несколько исправлений.
Ко времени моего отъезда он их еще вносил.
