Побои, пьяные скандалы деспота-отца — вот что изо дня в день видела Кэтрин Андерсон. Казалось, ее несчастьям не будет конца. Но вдруг судьба посылает ей принца в серебристом «корвете».
Все шло своим чередом. Было странно, что Кэтрин Андерсон не знала о Клее Форрестере ничего, кроме его имени.
Должно быть, он богат, — думала она, беглым взглядом окидывая фойе, которое четко давало понять, насколько состоятельной была семья Форрестеров.
Дальняя сторона богатого фойе переходила в правильной формы гостиную, оформленную в бледно-желтых тонах и оттенках приглушенного золота. Вверху висела огромная хрустальная люстра. Сзади Кэтрин на второй этаж эффектно вздымалась лестница. Девушка видела двойные двери, стол, который, подобно балерине, едва касался паркета своими изогнутыми ножками, и медную лампу, отражающуюся в зеркале в позолоченной раме. Рядом стоял огромных размеров медный кувшин с сухим эвкалиптом, который наполнял комнату прекрасным благоуханием.
От резкого запаха Кэтрин почувствовала тошноту.
Она перевела взгляд на массивные резные дубовые входные двери. Она никогда не видела таких ручек. Они были вырезаны и закручены подобно ручкам прекрасных ножевых изделий. С раздражением Кэтрин подумала, сколько же должны были стоить такие ручки, не говоря уж о вычурной скамейке, на которой ее оставили сидеть. Это была чудесная скамейка из стеганого коричневого бархата — абсурдная расточительность, которую могли себе позволить только богатые люди.
Да, весь вестибюль был произведением искусства и воплощением богатства. В нем все было к месту… за исключением Кэтрин Андерсон.
Девушка была довольно привлекательная: нежная персиковая кожа, грива блестящих волос… Черты ее лица носили поразительное сходство симметричных линий скандинавских предков — прямой нос, красивой формы губы и голубые глаза под дугообразными бровями прекрасного контура.
Но одежда предательски ее выдавала. На ней были широкие брюки цвета вереска и рубашка, которая говорила о давно минувших лучших днях. Одежда была домашнего изготовления и пошита из плохого материала. Ее плащ вытянулся и протерся на кромке и манжетах. Она была обута в коричневые танкетки из кожзаменителя со стертыми каблуками и загнувшимися носками.
Тем не менее привлекательная внешность, свежий цвет лица и манера гордо держаться не производили впечатление человека с дурной репутацией.
Кэтрин понимала, что была похожа на непослушного ребенка, которого в наказание бросили здесь, и что в действительности походило на правду.
Смирившись с ситуацией, она вздохнула и прислонилась головой к стене. Рассеянно Кэтрин думала о том, как люди, подобные Форрестерам, отнесутся к тому, что такая девушка, как она, прислонит свою голову к их изысканным обоям, наверное, они будут возражать, поэтому она дерзко продолжала сидеть, прислонившись головой к стене. Она закрыла глаза, вычеркивая из виду пышное изящество, но она не могла заглушить сердитые голоса, доносившиеся из кабинета: голос ее отца, резкий, осуждающий, и скованные, сердитые ответы мистера Форрестера.
«Почему я здесь?» — думала Кэтрин.
Но она знала ответ: ее шея все еще болела от пальцев отца. И, конечно, нужно было считаться с матерью. Она была тоже здесь вместе с несчастными Форрестерами. Богатые или нет — они ничего не сделали такого, чтобы оставаться с глазу на глаз с таким сумасшедшим, каким был ее отец. Кэтрин не хотела бы, чтобы такое случилось. Она все еще помнила шокированное выражение лиц мистера и миссис Форрестер, когда ее отец вторгся в их пасторальный вечер со своими голыми обвинениями. Поначалу они старались держаться любезно, предложили всем пройти в кабинет и все обговорить. Но через несколько минут они поняли, чем все закончится, когда Герб Андерсон указал пальцем на скамейку и проревел своей дочери:
— Усади свою маленькую задницу прямо здесь, девочка, и не поднимай ее, иначе я выбью из тебя все на свете!
Вдруг открылась передняя дверь. В дом ворвался поток пахнущего листьями осеннего воздуха, и вместе с ним вошел мужчина. Казалось, что художник-оформитель специально разрабатывал его одежду, чтобы она гармонировала с фойе. Это был гобелен земных тонов: брюки серого цвета из мягкой шерсти европейского покроя, прекрасно отутюженные, легкие кожаные туфли; спортивный жакет цвета приглушенной ржавчины, смотревшийся на его широких плечах, как мягкая карамель на мороженом, и почти такого же цвета свитер из овечьей шерсти, из-под расстегнутого белоснежного воротника блестела плоская золотая цепочка. Казалось, даже природа работала в создании гаммы цветов: его кожа еще сохраняла летний темный загар, а в волосах оставался блеск красного золота.