Я смеюсь и заглядываю ему в глаза.
— Я часто плачу. А завоевывать мир мне неинтересно.
— Вот этого мне не понять никогда. — Он качает головой. — Тебе просто страшно. Ты боишься того, что тебе еще не знакомо. Ты боишься разочаровывать людей. Ты душишь свой собственный потенциал, потому что постоянно думаешь о том, что другие люди ожидают от тебя, и ты до сих пор следуешь правилам, которые тебе когда-то навязали. — Он пристально смотрит на меня. — А жаль.
— Когда же ты перестанешь надеяться на то, что я стану использовать свою силу для того, чтобы убивать людей?
Он пожимает плечами.
— А я никогда и не говорил про это. Но это неизбежно произойдет само по себе. Это всегда случается на войне. Убийства невозможно избежать — так утверждает статистика.
— Ты, наверное, шутишь?
— Определенно нет.
— Убийства всегда можно избежать, Уорнер. И для этого хотя бы просто не пойти на войну.
Но он ухмыляется так расслабленно и спокойно, даже не обращая внимания на мои слова.
— Мне так нравится слышать, как ты произносишь мое имя. Сам не знаю почему.
— Уорнер не имя, — напоминаю я. — Тебя зовут Аарон.
Его улыбка получается еще шире.
— Боже, как же это приятно.
— Тебе нравится твое имя?
— Только когда его произносишь ты.
— Аарон? Или Уорнер?
Он закрывает глаза. Прислоняет затылок к стене. И снова эти ямочки.
И только теперь до меня доходит, чем же я тут занимаюсь все это время?! Я сижу и болтаю с Уорнером так, словно у нас впереди немерено свободных часов, которые можно тратить как угодно. Как будто этот ужасный мир там, наверху, перестал существовать. Я не могу понять, как же так получилось, что разговор опять съехал на посторонние темы. Я строго обещаю себе, что больше этого не повторится и я буду постоянно контролировать себя. Но как только я открываю рот, чтобы начать говорить, он произносит:
— Я не собираюсь возвращать тебе твой дневник.
И мой рот закрывается сам собой.
— Я знаю, что тебе хочется его забрать у меня, — продолжает он, — но, боюсь, он останется у меня уже навсегда. — Он поднимает блокнот и показывает его мне. Ухмыляется. И кладет его себе в карман. Туда, откуда я ни за что не рискну его доставать.
— Зачем? — не удержавшись, спрашиваю я. — Зачем он тебе так нужен?
Он очень долго смотрит на меня, не отвечая на мой вопрос. Потом говорит:
— «В самые мрачные темные дни тебе приходится искать пятнышко света, в самые холодные — капельку тепла. В самые блеклые дни надо смотреть вперед и вверх, а в самые грустные нужно держать их открытыми, чтобы дать им выплакаться. А затем просохнуть. Чтобы у них появилась возможность вымыть изнутри всю боль и уже потом снова смотреть на все вокруг свежим и чистым взглядом».
— Не могу поверить, что ты запомнил все это наизусть, — шепотом произношу я.
Он откидывается назад, прислоняясь к стене. Снова закрывает глаза и говорит:
— «Ничто в этой жизни не будет иметь для меня смысла, но я ничего не могу с собой поделать, я пытаюсь собрать воедино все перемены и надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы заплатить за наши ошибки».
— Это тоже я написала? — спрашиваю я, все еще не веря в то, что он декламирует мои собственные слова, которые перетекали с моих губ на кончики пальцев, а затем кровью лились на бумагу. Я никак не могу поверить, что ему известны все мои тайные мысли и желания, которые рождались в моем измученном мозгу, сколачивались в предложения и втискивались в абзацы, мои раздумья, которые я разграничивала, как булавками, точками и запятыми, а уже они определяли, где заканчивается одна мысль и начинается другая.
Теперь этот светловолосый мальчик владеет всеми моими тайнами, и они живут на его языке.
— Ты много чего написала, — говорит он, глядя не на меня, а куда-то в сторону. — О своих родителях, о детстве, о своем опыте общения с другими людьми. Ты говорила о надежде и искуплении вины и что это такое — увидеть птицу, пролетающую мимо. Ты писала о боли. И что это такое — думать, что ты чудовище. Что это такое — когда тебя осуждают все подряд без исключения, а ты не успела перекинуться с ними и парой слов. — Он набирает в грудь воздух. — Многое из этого напоминает мне самого себя, — шепчет он. — Как будто я читаю то, что сам не знал, как высказать вслух.
И теперь мне хочется, чтобы мое сердце заткнулось-заткнулось-заткнулось.