— Почему ты не можешь ответить на мой вопрос? — Он смотрит куда-то в глубь моих глаз, и я удивляюсь, как это я еще не расплавилась под таким взглядом. И в этот самый момент я понимаю, я начинаю понимать, что все в нем такое же пронзительное, как и эти глаза. Нет в нем ничего легко понимаемого и податливого, другими словами, такого, что можно было бы сразу, как говорится, «разложить по полочкам». В нем всего очень много. Все, что касается его, обладает эпитетом «очень много». Очень много эмоций, действий, агрессии и гнева.
Он опасен, он наэлектризован, его почти невозможно сдержать. Его тело переполнено энергией, и все это очень странно, потому что даже когда он находится в состоянии покоя, эта энергия почти что ощущаема на физическом уровне. В нем, вне сомнений, присутствуют какие-то таинственные силы.
Но у меня уже свое, устоявшееся понятие об Уорнере, в которое я свято верю. Я понимаю, на что он может быть способен. Я хочу снова отыскать в нем девятнадцатилетнего мальчишку, который подкармливал бездомную собачонку. Я хочу верить в мальчика с несчастным детством и деспотом-отцом. Я хочу понять его. Я хочу расколдовать его.
Я хочу верить, что он не просто то, что было залито в форму или вырезано по трафарету, в который его втиснули насильно.
— Я думаю, что ты способен измениться, — слышу я свой собственный голос. — Я считаю, что измениться в состоянии вообще любой человек.
В этот миг он улыбается.
Улыбка медленно озаряет его лицо. Это такая восхитительная улыбка, которая вот-вот взорвется смехом. Но хотя Уорнер весь светится, он почему-то вздыхает. Закрывает глаза. По его лицу видно, что он тронут и наш разговор ему небезразличен.
— Как это мило, — говорит он. — Необыкновенно мило. Потому что ты действительно во все это безгранично веришь.
— Конечно, верю.
Он смотрит на меня и шепчет:
— Но ты ошибаешься.
— Что?
— Я бессердечный, — говорит он мне, и эти холодные пустые слова направлены куда-то внутрь его самого. — Я бессердечный негодяй и жестокая порочная тварь. Мне наплевать на чувства людей. Мне наплевать на их страхи и на их будущее. Мне наплевать на то, чего они хотят, есть у них семья или нет, и я не испытываю при этом ни капельки сожаления, — говорит он. — Я вообще не жалею о том, что когда-либо совершал.
Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что тут вообще происходит.
— Но ты ведь извинился передо мной, — напоминаю я. — Вчера вечером ты сам извинился…
— Ты другая, — перебивает он меня. — Ты не в счет.
— Никакая я не другая. Я просто человек, как и все остальные. А ты доказал, что способен на раскаяние. И сострадание. Я знаю, что ты можешь быть добрым…
— Нет, я не такой. — Его голос внезапно становится жестким и властным. — И я не собираюсь меняться. Я не в состоянии стереть все девятнадцать лет своего жалкого существования. И не могу забыть все то, что я успел сделать. Я не могу проснуться в одно прекрасное утро и решить жить отныне чужими надеждами и мечтами. И чьими-то обещаниями о светлом будущем. Я не собираюсь лгать тебе, — продолжает он. — Я никогда не думал о других, никогда не приносил себя в жертву и не шел на компромиссы. Я не хороший и не порядочный и не благопристойный и никогда таковым не стану. Не смогу стать. Потому что даже пытаться стать таким было бы для меня крайне дискомфортно. И совестно.
— Как ты можешь рассуждать подобным образом? — Мне хочется сильно встряхнуть его. — Как же можно стыдиться того, что ты стараешься стать лучше?
Но он меня не слушает. Он смеется.
— Ты можешь себе только представить меня таким? Вообрази, что я улыбаюсь детишкам и выдаю им подарки на день рождения. Или бегу помогать незнакомым людям. Или играю с соседской собакой.
— Да, — киваю я. — Могу.
«Я даже видела нечто подобное», — думаю я, но вслух этого не произношу.
— Нет.
— Почему нет? — не отступаю я. — Почему в это так трудно поверить?
— Такой стиль жизни для меня невозможен.
— Но почему?!
Уорнер сжимает и разжимает кулак, потом проводит пятерней по волосам.
— Потому что я это чувствую, — говорит он, но уже гораздо тише. — Я это всегда чувствовал.
— Что чувствовал? — шепотом произношу я.
— То, что люди думают обо мне.
— Что…
— Их чувства, их энергию… это… я и сам не знаю, что это такое, — признается он. Он расстроен, он отступает назад и трясет головой. — Я всегда мог это сказать. Я знаю, что все ненавидят меня. Я знаю, что мой отец совершенно не любит меня. Я знаю о сердечных страданиях своей матери. Я знаю и то, что ты не такая, как все остальные. — Он замолкает на некоторое время, но потом продолжает: — Я знаю, что ты говоришь правду, уверяя меня, что не испытываешь ко мне ненависти. Что ты хочешь ее испытывать, но не можешь. Потому что в твоем сердце нет враждебности ко мне, а если бы была, я бы сразу об этом узнал. Так же как я знаю, — говорит он хриплым от напряжения голосом, — что, когда мы целовались, ты что-то испытывала. Ты чувствовала то же самое, что и я, и тебе от этого становится стыдно.
Паника капает из меня из всех мест сразу, заливая все вокруг.