Ствол пистолета прижимается к моему затылку, и чей-то сапог упирается мне в спину, а в рот уже набилась грязь. Сколько же бесполезных секунд я прожила и не прожила. Миллионы? Все они сейчас мелькают передо мной. Я ясно вижу их.
Кто-то переворачивает меня.
Тот, кто только что угрожал мне пистолетом, теперь нацелил его мне прямо в лицо. Он изучает меня так, будто вознамерился прочитать мои мысли. Я в смятении, я не понимаю, что может означать этот сердитый взгляд серых глаз, эта строгая линия сжатых губ, потому что он, похоже, не собирается нажимать на спусковой крючок. Он не убивает меня, и это, пожалуй, удивляет меня больше всего. Я буквально каменею.
Мне нужно снять перчатки.
Он что-то кричит, но что именно, я не понимаю, да и обращается он вовсе не ко мне. Он не смотрит на меня, он зовет кого-то издалека. Я пользуюсь этим моментом, стягиваю стальной кастет с левой руки и швыряю его на землю. Теперь нужно снять перчатку. Мне обязательно нужно снять перчатку, потому что только тогда появится единственный шанс выжить, но из-за дождя кожа сильно намокла и перчатка буквально прилипает к моей руке. Она никак не снимается, а солдат уже снова повернулся, ко мне лицом. Он видит, что я задумала сделать, рывком поднимает меня на ноги, заламывает мне руки за голову и снова приставляет пистолет к затылку.
— Я знаю, что ты собираешься сделать, маленькая дрянь, — говорит он. — Мы про тебя слышали. Только шевельнись — я тебя сразу же пристрелю.
Но я почему-то не верю ему.
Мне кажется, что он не мог получить приказ стрелять в меня, потому что иначе он уже давно бы сделал это. Но он чего-то ждет. Он ждет чего-то такого, что я не могу понять, и мне нужно действовать стремительно. Надо срочно что-то предпринять, только я не знаю, что именно. Я только пытаюсь вцепиться в его руку своей, я хочу хоть как-то ослабить его хватку. Но он встряхивает меня, орет и велит перестать дергаться. Он так сжимает мне шею, что я начинаю задыхаться. Я сильней сжимаю ему предплечье, стараюсь избавиться от него, но мне уже не хватает воздуха. И теперь я уже не уверена в его намерениях сохранить мне жизнь, и я перестаю понимать смысл своих поступков. В этот миг я слышу его истошный крик.
Оказывается, я успела буквально раскрошить все кости в его руке.
Он падает на землю, бросает пистолет, хватается за искалеченную руку и так душераздирающе кричит, что я почти испытываю раскаяния по поводу того, что натворила.
Но вместо этого я пускаюсь наутек.
Но мне не удается пробежать и несколько метров, потому что я тут же врезаюсь сразу в трех солдат, которые мчатся на крик своего товарища. Они видят мое лицо и сразу же вспоминают, кто я такая. Лицо одного из них мне тоже кажется почему-то знакомым, как будто я и раньше видела его каштановые космы, и только тогда до меня начинает доходить: они хорошо знают меня. Эти солдаты видели меня вместе с Уорнером, когда я еще была у него на базе в качестве пленницы. Тогда он устроил целый спектакль, представив меня своим подопечным. Разумеется, они сразу же узнали меня и сейчас.
И уж они-то точно меня никуда не отпустят.
Эти трое сбивают меня с ног, и я снова падаю лицом в грязь. Они прижимают к земле мои руки и ноги, как будто намереваются оторвать все мои конечности сразу. Я тщетно стараюсь отбиться. Я стараюсь сосредоточиться, чтобы хоть как-то сфокусировать свою энергию, и я уже, кажется, почти справилась со своим рассудком, как вдруг
я ощущаю сильный удар в голову и почти теряю сознание.
Все звуки смешиваются, сливаются в ровный гул, краски сбиваются в расплывчатое пятно, и я не понимаю, что со мной происходит, потому что перестаю чувствовать собственные ноги. Я даже не могу точно сказать, иду ли я куда-то самостоятельно или же меня несут, хотя при этом ощущаю капли дождя. Я чувствую, как вода струится у меня по лицу, потом раздается лязг металла, я смутно слышу знакомый гул электрического двигателя, после чего дождь прекращается. Он пропадает совсем, и теперь я уверена только в двух вещах, причем в одной из них на все сто процентов.
Я нахожусь в танке.
Я скоро умру.
Я слышу завывание ветра, больше похожее на колокольный звон.
Потом этот звон переходит в бешеную какофонию, и ветер уже кажется реальной угрозой жизни, и я не перестаю думать о том, что этот звон кажется мне до боли знакомым. Голова у меня идет кругом, но мне нельзя сейчас лишаться чувств. Я должна понять, куда они меня везут. Надо постараться определить, где именно я нахожусь. Надо разобраться, куда мы направляемся, и я потихоньку поднимаю голову, стараясь делать это незаметно. Пусть они думают, что я по-прежнему нахожусь без сознания.
Солдаты едут молча.