Характеризуя реакцию мирового общественного мнения, известный советолог Р. Конквест писал: «Обвинения детально анализировались. Их нашли убедительными различные британские адвокаты, западные журналисты и так далее. Иные же люди считали их невероятными. Как это часто бывает, предполагаемые факты принимались или отвергались в зависимости от предвзятых позиций. Большинство людей считали невероятным, что старые революционеры могли совершать такие действия, или же невероятным, что социалистическое государство могло выдвинуть фальшивые обвинения. Но и та, и другая позиция не была безупречной. Нельзя было считать невозможным, что оппозиция могла планировать убийство политического руководства… Некоторые из западных комментаторов, исходя из здравого смысла, полагали, что оппозиционеры должны были логически прийти к выводу, что устранение Сталина — это единственный способ обеспечить их жизнь и их будущее с их точки зрения».
Судебный процесс над Зиновьевым, Каменевым и другими, аресты других видных оппозиционеров сопровождались восхвалениями в адрес наркомата внутренних дел СССР во главе с Ягодой, своевременно разоблачившего опасный антигосударственный заговор, в котором в той или иной степени участвовали все видные оппозиционеры. Поэтому направленная еще через пару недель, 25 сентября 1936 года, телеграмма Сталина и Жданова из Сочи в адрес Молотова, Кагановича и других членов Политбюро была подобна грому среди ясного неба: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД». Утверждая, что НКВД опоздало на 4 года, Сталин объявлял таким образом, что разгром антигосударственной крамолы надо было предпринять уже в 1932 году — в том году, когда Троцкий открыто выдвинул лозунг «Убрать Сталина!», был создан «Союз марксистов-ленинцев» Рютина, возникли группировки Смирнова, Сырцова, Ломинадзе, Эйсмонта, Толмачева и других.
Очевидно, что члены Политбюро, находившиеся в это время в Москве, не возражали против предложения Сталина и Жданова, и на следующий день, 26 сентября, Г. Ягода был снят с поста наркома внутренних дел и назначен наркомом связи вместо занимавшего этот пост А. И. Рыкова. Место Г. Г. Ягоды занял Н. И. Ежов. Хотя Ежов уже полтора года контролировал деятельность НКВД и его различных звеньев, его приход в наркомат был подобен перевороту в ведомстве, до сих пор закрытом для прямого вмешательства центральных органов партии. Назначение Ежова было настолько неожиданным, что вряд ли Ягода и его сотрудники были к этому готовы. Вскоре после отставки Ягоды из НКВД были уволены некоторые видные работники этого учреждения, находившиеся там еще со времен ВЧК. Как отмечал Р. Медведев, «Ежов привел с собой для работы в „органах“ несколько сотен новых людей, главным образом из числа партийных работников среднего звена».
Вступление Н. И. Ежова в новую должность совпало с появлением директивного письма ЦК ВКП(б) от 29 сентября 1936 года. Несмотря на то, что в письме содержался призыв к бдительности в разоблачении врагов, в нем сурово критиковались партийные организации за ошибки в ходе исключения из партии. Получалось, что кампания 1935–1936 годов, которая происходила под знаком очищения от «классово чуждых элементов», зашла в тупик. Под вопрос ставились также итоги репрессий, осуществленных в период пребывания Ягоды на посту наркома внутренних дел. Р. Медведев справедливо отмечает, что «смещение Ягоды и назначение Ежова не было воспринято в стране как предвестник усиления террора».
Казалось, что назначение Ежова означало, что Сталин и другие члены «узкого руководства» наконец установили свой контроль над наркоматом внутренних дел. Однако дело было не так просто. А. Елисеев справедливо утверждает, что «Ежов не был фигурой, абсолютно послушной Сталину. Он вынужден был еще и учитывать интересы регионалов (т. е. руководителей крупных обкомов и ЦК республик. —
