Разгар зимы полностью

— Мэтью, что они сделают с Джеком, если у меня ничего не получится? Загипнотизируют его? Будут управлять его разумом?

— Они тщеславны. Они оттачивают своё мастерство. С помощью острых инструментов, они что-то отсекают, что-то перемещают, переделывают и изменяют людей. Рождаешься одним, а умираешь другим.

Порыв ветра заглушил его шепот.

Меня бросило в дрожь. Создавалось впечатление, что мы сидим в домике на дереве и при свете лампы рассказываем страшилки. Как в детстве.

Но после апокалипсиса все истории были реальными.

— Ты не захочешь знать больше об их мастерстве, — Мэтью задрожал, — я не хотел. Сила — твое бремя, знание — мое.

— Какая сила?

— У тебя теперь больше способностей.

Хотя в целом я стала слабее из-за отсутствия солнечного света, я освоила новый навык.

Готовясь к нападению Дьявола в подвале дома Смерти, я невольно впитала в себя знания всех тех растений, а заодно и всех когда-либо с ними связанных.

Раньше я могла оживлять растения и деревья, управлять ими, но никогда их не понимала. Теперь же могу взращивать их без семян, могу производить разные споры, способные усыпить человека как временно, так и навеки. То же самое с ядом на губах.

— Фитогенезис, — сказала я.

— Фитогенезис, — торжественно повторил он.

— Ты предвидел битву с Огеном? Что я окажусь среди всей той зелени и пролью кровь?

Довериться ему – это как, не глядя, упасть назад.

— Не время ли тебе надеть корону?

Я в сотый раз хмуро на него взглянула.

— Как на моей карте? — карта Таро изображала ее/меня с короной, украшенной двенадцатью бриллиантовыми звёздами. — Ты это имел в виду?

Он уставился на свою руку. Тема закрыта.

Хорошо...

— После сражения с Огеном, я пощадила Смерть и Ларк. Я контролировала красную ведьму.

Это Мэтью точно оценит.

— Ты можешь её усмирить, но можешь ли ты ее вызвать?

А может и не оценит.

Вызвать ведьму?

— Она появляется, когда на меня нападают, — мгновенно отзывается на боль... и гнев, — это получается непроизвольно. Зачем мне ее вызывать?

— Джек не с нами.

Я вздохнула, позволив ему направлять наш разговор.

— Да, не с нами.

— Твое сердце болит снова. Его тоже. Надежды. Высота. Подавленный. Любовь. Он размышляет о своей жизни.

— О чём именно?

— О распутье и упущенных возможностях. Он раскаивается еще сильнее, чем раньше. Он сожалеет, что обманывал тебя.

— Я тоже.

Он прекрасно разбирался в людях, он и врал мастерски. Я подошла к смотровому окну и стала вглядываться вдаль, как будто могла его увидеть. И хотя я боялась, что никогда больше не смогу ему доверять, но до сих пор любила.

— Он хотел бы увидеть тебя в последний раз, — в голосе Мэтью скользнуло лукавство, — я могу показать тебе его мысли.

Проникнуть в сознание Джека? Хотя он ведь прослушал без спроса запись с историей моей жизни.

— О чём он думает? Покажи мне.

— Его глазами, — прошептал Мэтью.

Видение накрыло меня с головой, вырывая из реального мира. Когда воспоминания Джека стали моими, я перенеслась в ветхую лачугу, где жили они с матерью. Сквозь приоткрытую дверь чувствовался запах заболоченной воды, доносилось кваканье лягушек и стрекот цикад.

Его мать улыбалась. Она была необыкновенно красивой — с загорелой кожей, высокими скулами и длинными черными волосами.

Но тень подернула ее серые глаза, когда она представила ему двух посетителей.

Maman подзывает меня и знакомит с немолодой женщиной и девчонкой примерно одного со мной возраста — где-то лет восьми. Нас с Maman называют нищими, но и эти двое не далеко от нас ушли.

— Джек, это Эула и ее дочь Клотиль. Клотиль твоя единокровная сестра.

Совсем ещё кроха, с тоненькими ножками и большими проникновенными глазами. Меня охватила такая печаль — я ведь знала, какая судьба её ждёт. Меньше, чем через девять лет она переживет апокалипсис, только чтобы оказаться в плену у Винсента и Вайолет.

Клотиль сбежала от них и успела застрелиться. Джек до сих пор не знал почему. Она убила себя, чтобы освободить его? Или просто не знала, как жить после того, что с ней сделали Любовники?

Я говорю Maman:

— Нет у меня никакой сестры.

Вот младший брат у меня был. В начале лета Maman возила меня в Стерлинг, чтобы показать особняк отца. Она сказала, что всё это должно было стать нашим. Мы смотрели, как Рэдклифф и другой его сын гоняли мяч во дворе. Брат был чем-то на меня похож, но эта девочка какая-то бледная, худая, и волосы у нее светло-каштанового цвета.