– Что ж, – слегка призадумавшись и окинув взглядом алкополку, мужчина сказал, – возьмите «Чивас Регал» двенадцатилетний – не пожалеете!
– Хорошо, доверюсь Вашему вкусу. Беру! – я начал искать кошелек в карманах своих джинсов.
– Хм… Это на мой вкус?! – с легкой усмешкой промолвил он. – Я пил такое в последний раз лет пятнадцать назад, – сглатывая слюни мечтательно, продолжал мужчина. – Молодой человек, а покажите-ка Ваш паспорт, не очень-то Вы похожи на совершеннолетнего!
Я слегка застопорился. У меня не спрашивали паспорт уже года четыре. Я беспрепятственно раньше покупал сигареты, хотя и не был совершеннолетним. А сейчас, уже давно перешагнув отметку в восемнадцать лет, этот вопрос меня застал врасплох. На самом деле я не помнил: брал ли с собой паспорт или нет. Да и какой к черту паспорт, когда я был так подавлен?
Я начал рыться в своем небольшом портмоне. Мне казалось, что паспорт был у меня с собой. Нельзя же было бродить без документов в незнакомом городе.
Наконец, найдя свой документ, я показал его продавцу.
Он слегка кивнул и пробил виски.
– С Вас двадцать пять евро.
– Вот, пожалуйста.
– Спасибо за покупку, приходите еще.
И после этой фразы с недовольной ухмылкой мужчина опустился на свой стул и продолжил смотреть выпуски Доктора Хауса, еще, наверное, второго сезона, когда подопечных всего было трое, а Чейз ещё не женился на Кэмерон, но у них ещё всё было впереди, а у меня – нет.
Мне же поскорее захотелось выбраться на улицу и идти в сторону каналов, где жизнь несколько замедлялась. Столица Нидерландов всегда славилась шоппингом, развлечениями, тюльпанами, рынками и художниками, но в ту минуту больше всего я хотел сбежать от всего этого.
Я шёл мимо прекрасных зданий. Амстердам всегда славился своей красотой, своими живыми домами. Недаром здесь свои лучшие работы написали величайшие мировые художники. Идя по Амстердаму, я почти не обращал внимание на красоты и очень об этом жалею, потому что не каждый день попадаешь в сказочный мир, нарисованный великим художником.
Нидерланды – это не только алмазы, тюльпаны, сыр, деревянные башмаки, «Аякс», проституция и лёгкие наркотики – это отдельный мир, который погружает тебя в пучину вдохновения, страсти и эмоций. Идя вдоль узких улочек, оттаптывая брусчатку своими сапогами, ты чувствуешь, что в эту самую минуту становишься частью чего-то большего. Твоя жизнь, как змея, скидывает старую кожу и приобретает новую. Твоя душа соединяется наконец-то вместе с телом, которое блуждало по барам, девушкам и гулянкам. Всё сливается воедино. Именно здесь, в Нидерландах, ночью, под фонарями, ведущими вдоль каналов, которыми так восхищались поэты и художники.
По левую и правую руку от меня стояли невысокие трехэтажные домишки, сцепленные, как вагоны, друг за друга. Крыши были наклонены под углом сорок-сорок пять градусов. Мне всегда было интересно: если здесь выпадет очень много снега, какая же лавина может ударить кого-нибудь по башке. Наверное, будет не очень приятно потом торчать в травмпункте с огромным комом снега вместо головы. Но, благо, в Европе больницы получше, чем на востоке, и, сидя в очереди, на тебя не будет сыпаться штукатурка, не отвалится входная дверь, которая держится на одной половице, а в приёмной не будет стоять лютый холод, способный заморозить даже белого медведя.
Окна – это была отдельная тема в строении амстердамских домиков. Именно они делали эти бездушные создания живыми, это они придавали какую-то доброту и нежность этим чарующим строениям. Для людей – это просто стекляшки, для архитекторов – это украшающий элемент, а для меня – это глаза домов, которые печально каждый день смотрят на то, что происходит вокруг.
Я смотрел по сторонам и шёл, пока не оказался на небольшой пристани, каких в Амстердаме полно, где водители небольших экскурсионных паромов привязывали свои лодки. Я посмотрел на указатель. Там было написано: “Prins Hendrikkade”. Я решил, что здесь пора остановиться и начать заливать свою печаль шотландским напитком.
Я сел на пристань и свесил ноги. Достал заветную бутылку и открыл. Сильный запах спирта ударил мне в дыхательные пути. Какая гадость! Кто это может пить? Но потом, сделав пару глотков, мне начало казаться, что это самый божественный нектар, который хоть немного заставит меня забыть о печали и снимет эту боль хотя бы на вечер. Послевкусие этого напитка напоминало о забродившем варенье, которое моя бабушка достала, когда мне было всего тринадцать лет. Странный привкус спиртованной смородины. Тогда я ещё не понимал, что варенье постепенно превратилось в вино. Я ел и ел его, пока не понял, что немного захмелел. Бабушка, попробовав это варенье, выплюнула его назад в тарелку и сказала: «Вот же гадость – забродило. А ты чего его ешь? Оно же как спирт ягодный!». Я только пожал плечами.
