и он до конца, не снижая голоса, дочитал «Август». Твардовский утер рот рукой и произнес уверенно:
– Порядочно! Очень! А Вам нетрудно еще раз это прочитать?
И Зяма, уже чуть потише, повторил чтение.
Все ужасно радовались Зямину рассказу о такой реакции Александра Трифоновича. И это потому, что было известно о некотором ревнивом отношении Твардовского к поэтам.
Я воспитывалась моей мамой, чаще всего ее собственным примером, в духе, что нельзя никого бояться и всегда надо стараться оставаться самой собой.
Не бояться ни воров, ни начальства мне удавалось, а вот в присутствии Александра Трифоновича я чувствовала не то чтобы неловкость, но была не в своей тарелке. Но освободилась!
Твардовский, и все это знали, выпивал. Причем временами как бы запойно. Несомненно, это было болезненным, стрессовым явлением. Поэтому мы все, бывшие с ним в добрых отношениях, держали в доме бутылку с малым количеством водки. И когда Александр Трифонович приходил в эти тяжкие минуты и спрашивал: «А у вас не осталось на донышке?» – вынимали эту бутылку.
Однажды зимой я приехала на дачу одна, раньше Зямы. И начала убирать снег во дворе, чтобы он мог въехать, гаража еще не было. Закончив, вошла в дом с трясущимися от усталости руками и вспомнила, что «с устатку» надо выпить. Это и сделала. Прошло с полчаса, постучали и вошел Александр Трифонович. Вынула заветную бутылочку, а он спросил:
– А Вы со мной не выпьете?
Я рассказала, а он со смехом проговорил:
– Редкая дама признается, что она пьет одна!
Стало чуть легче, но полное освобождение от неловкости про изошло в другой раз. Летом Твардовский также зашел и, опустошив «донышко», собрался уходить. Он был «хорош», и я, побоявшись, что пойдет домой не сразу, пошла его провожать. Всю дорогу он говорил, что ему приятно мое сопровождение, но что он и сам бы дошел. Дошли до их дома, я открыла калитку и вставила его в нее. Он сам закрыл ее и произнес:
– Не думайте обо мне дурно!
Я, вероятно, от волнения, неожиданно для самой себя, храбро крикнула:
– Давайте без баптизма!
Он засмеялся во весь голос и помахал мне рукой. А меня отпустило!
Необходимо сказать: что было поразительно – Александр Трифонович никогда не был банален, даже когда бывал сильно пьян.
Это написано осенью шестьдесят восьмого года, в августе которого советские танки вошли в Прагу.
Все, не просто прогрессивные, а порядочные, действительно патриоты испытывали стыд за Россию. А самые решительные – вышли на лобное место. Кто-то считал, что это бесполезно. Но неправда! Это был
А Александр Трифонович, такой
Простите, но еще одно стихотворение приведу, потому что оно кажется мне ответом на полностью не имеющий ответа вопрос «зачем живем»:
