– Выбирался я из-под убитых – наших гору намостили, как с атаманом шли, – а выбравшись, чуть не сгиб, поганые на то место пали тучей и наших погнали в остаток.
– Жаль козака! Непослушной, зато не холоп, целоваться не полезет и битвы не боялся, палена мышь, поди, да вот! Кликни кого леккого на конь, скажи: «Воевода, сорви те, указал обоз двинуть к огням, кормить людей и лошадей надо». Да, кабы у вора пушки, сколь у нас, тогда в заду ищи ноги! Нечего было бы нам делать, пришлось бы ждать… Козак кончен, да атамана изломил! Скоро в бой не наладится… Потом наладится, да сила разбредется – ладно! Нынче битва наша, не думал я, сорви те башку. Отряхнули с шеи того, кем бунты горят. А тех, безликих, передавлю, как вшей…
Заскрипели колеса обоза, потянуло к огням дегтем и хлебом. Заржали голодно лошади. Князь покосился на ближний огонь, там сплошь синели мундиры с желтыми пуговицами, блестели шишаки, безбородые люди курили, пили водку, говорили на чужом языке.
– Палена мышь! Немчины тараканьи лапы греют? – И встал: – Эй, плотников сюда! Ставь к берегу ближе виселицы.
Засверкали, застучали топоры, в черном стали вырастать белесые столбы.
Воевода ходил, считал:
– Сорок! Буде, палена мышь, можно по два вешать на одной! Ну-ка, воров козаков вешай, стрельцов сечь будем! Подводи.
Стрельцы, из царских, стали подводить и выталкивать перед воеводу к ярким огням раненых стрельцов и мужиков с горожанами, чувашей и татар. Воевода из старых ножен выдернул дамасскую саблю. Сверкнула сабля – раз!.. Скользнула с плеч разинца голова, затрещала в огне костра.
– Скотина удумала лягаться!.. Палена мышь! А справы боевой нет! Лаптем вошь не убьешь!.. Пушек нет – рогатины да вилы?.. Дай другого!
Снова сверкнула сабля Борятинского. Тело стрельца осело вниз, по телу сползла голова к ногам воеводы; воевода пнул ее, она откатилась.
– Синбирск строил Богданко Матвеев, сын Хитрого! Вы, воры, палена мышь, осенью с подгорья ладили кремль забрать? Сорви башку!
Голова третьего разинца покатилась…
– Заманную Богданко вам ловушку срубил!
Скользнула наземь четвертая голова.
– Брать Синбирск с подгорья едино лишь хмельному можно, палена мышь! Проспится, глянет вверх, прочь побежит!
Слетела пятая голова…
– С запада, воры, идти надо было! От этой воды – Свияга выше Волги буровит! Давай, сорви те: долони в безделье ноют!
Снова стрелец перед воеводой, рослый, широкий в плечах, руки скручены назад. Воевода занес саблю, опустил, шагнул ближе, глянул в лицо, крикнул:
– Дай трубку мою, палена мышь!
– Ишь ты, объелся человечины! В путах, как дам?
– Снимите путы, эй!
Помощники воеводы срезали веревку с рук стрельца. Он тряхнул правой рукой, повел плечами. Вытащил из штанов кисет, трубку, набил трубку табаком, шагнул к костру, закурил, плюнул и, выпустив носом дым, сказал:
– Дай покурить, бородатый черт! На том свете отпоштвую – нынче тебе табак откажу, бери капшук[148]!
Трубка пылала в зубах стрельца. Воевода попятился, взмахнул саблей:
– Докуришь после!
Голова сверкнула в черном воздухе с зажатой в зубах трубкой, тяпнула близко. Борятинский нагнулся, кряхтя, выдернул из мертвых зубов трубку, обтер чубук о полу окровавленного кафтана, сел на свое прежнее место к огню, растопырил длинные ноги, свесив живот, стал курить. Глядя редко мигающими глазами в огонь, не поворачивая головы, приказал:
– Стрельцов секи, козаков вешай!
Новые виселицы скрипели. Болтались на них, крутились и дрыгали ноги в синих штанах, сапогах с подковками – лиц не видно было… У огня недалеко тяпали – катились головы разинцев. С удалыми за полночь шла расправа.
Переправляясь через реку, есаулы перенесли Разина в его шатер к Волге, поставили кругом караул, и двое верных на жизнь и смерть товарищей зажгли все свечи, какие были у атамана, обмыли глубокую рану на его голове и лицо, замаранное кровью, – лишь в шадринах носа и похудевших щеках оставили черные пятна. Засыпали рану толченым сахаром, а обе ноги, простреленные насквозь пулями (восемь свинцовых кусков на фунт), перевязали крепко; раны кровоточили – из них есаулы найденными клещами вытащили куски красной штанины. Татарчонок крепко спал; они закидали его подушками, чтоб не мог, проснувшись, видеть, каков атаман, и пересказать. Перевязали, тогда оба закурили, посматривая: кровоточат ли раны? Атаман открыл глаза, хотел сесть, но упал на ковры.
– Лежи, батько!
Разин слабо заговорил, беспокойно озирая шатер:
– В шатре я? А битва как?
– Черт с ей – битвой, – не морщась и роняя из глаз слезы и трубку из зубов, ответил Степан Наумов. – Живых взяли, мертвых кинули… Люди, кои в бой справны, тут в Синбирске за валом с коньми, иные в остроге крепятся – завтре надо бой… Шпынь тебя, проклятой изменник, посек – убил я его!.. Воевода для раненых по-за Свиягой виселицы ставит…
– Помню сбитую голову… Нечестно – я его рукой, он же, пес, саблей ответил!..
– Сколь раз, батько, говорил тебе: носи мисюрку, шапку и панцирь, а не то того – в гущу боя не лезь!
– Верил, что пуля, сабля – не тронут…
– Вот твоя вера! Дорого сошла: Синбирск и все пропало…
