Перед глазами у Маши пронеслась вся ее семейная жизнь. Веселье и праздники первого времени, потери, печали, скандалы с последующими бурными примирениями, одиночество, снова потери… Как ни нивелирует время все негативное, а на круг выходило, что и счастлива-то Маша в замужестве была недолго. Может быть, сама виновата…
Маша долго и печально посмотрела мужу в глаза, склонила голову, грустно ответила:
– Тяжелое это дело, Саша, тебя любить. Тяжелое и неблагодарное. Прости.
Но Македонский присутствия духа не терял, тоже, должно быть, помнил про совместно нажитое имущество.
Мария поехала в Норкин и быстро развелась с Александром Македонским. Здесь же ей, с помощью того же Пургина, наскоро выправили новый паспорт на имя Марии Константиновны Мурашкиной.
Пургин, кстати, подал еще одну хорошую идею: Клавдия Михайловна со Степанычем переселились в Машин дом, а Македонского отселили в старый, маленький домик Степаныча.
– Мария, – посоветовал между делом Пургин, – ты меня извини, конечно, но ты купила б себе одежду приличную, в большой город едешь. Съезди в Норкин, сходи в универмаг, на рынок зайди. Ты денег не жалей, билет я сам тебе куплю на самолет.
Маша провела ревизию старых своих, еще питерских вещей, снятых с чердака, и обнаружила, что ехать ей в самом деле не в чем: из старых она просто-напросто выросла, пришлось все отдать Нюсиной Светке. В гардеробе ее были теперь в основном джинсы, свитера, футболки, возвращаться в таком виде домой не хотелось. Подошли только кожаные туфли-лодочки, качественные, вне моды. Маша поехала в Норкин, обошла все магазины, но ничего подходящего не нашла. Все предлагающееся не соответствовало Машиному представлению об облике большого города. Она сходила в парикмахерскую, ровно подстригла сильно отросшие волосы, выкрасила голову французской краской, а на обратном пути набрела на рынке на развал раскладушек «секонд-хенд». Именно здесь нашла неприметный с виду, тонкого полотна костюм изысканно серого цвета и, не задумываясь, купила. Костюм сел как влитой, выгодно подчеркивал ранний загар, стройную фигуру, налившуюся после беременности грудь. Ну и пусть он с чужого плеча, в детстве ведь Мария всегда донашивала вещи после внучки бабушкиной подруги.
Говорят, что вещи несут на себе отпечаток своего хозяина, вбирают в себя часть его энергетики. Оставалось надеяться, что неизвестная прежняя хозяйка костюма была в этой жизни более удачлива, чем она, Маша.
Он придет, как только позовешь…
Может быть не белый, словно снег,
Но внезапно, будто летний дождь
Явится…Все будет как во сне.
Он присядет рядом, помолчит,
Заведет с тобою разговор,
Пластилинового ежика вручит
И останется навечно с этих пор.
Если рядом он – не страшно ни чуть-чуть,
Cтрашно только вдруг соскучится, уйдет.
Есть у каждого свой ангел, как-нибудь
Он объявится, найдет тебя… найдет.
Маша отдыхала во дворе, привычно устроившись прямо на нагретых солнцем ступенях крыльца, а над головой, в гуще яблоневой листвы выводила рулады старательная, незаметная с крыльца пичуга. Пичуга пела переливчато, красиво и тонко, музыкально, будто по нотам. Свой незатейливый мотив она повторяла снова и снова – ненадолго замолкала передохнуть и принималась с самого начала. Голос ее звучал над двором все громче и громче. Маше казалось, что маленькой птахе и самой уже надоели эти без изменений повторяющиеся голосовые упражнения, птица начала раздражаться, из хрустального горлышка вырывалась уже не мелодия, а самая настоящая сирена. Сирена била по ушам, заползала внутрь головы и грохотала там набатным колоколом.
Маша открыла глаза, не сразу поняла, где находится. Показалось, что наоборот, именно не проснулась, а провалилась в какой-то причудливый сон, и в этом сне она в чьей-то чужой квартире лежит, свернувшись калачиком, на краю огромной, вычурной кровати, а кругом звенит и звенит колокол. Захотелось побыстрей проснуться, вновь почувствовать под собой нагретые солнцем щербатые доски.
Входной звонок, казалось, вот-вот охрипнет. Кто-то упорно снова и снова нажимал на кнопку, не уходил. Это мог быть только старик-консьерж с бутербродом, больше Маша никого в этом доме не знала, не ждала.
Мария неловко поднялась: нога во сне затекла, ее прошило множеством острых иголок, и пришлось, прихрамывая, босиком ковылять до входной двери. Она немного повозилась с чужим замком, не желающим подчиняться незнакомым рукам, открыла дверь.
