– Серега, да, они с Тоней в одном классе учились. Кажется, она ему действительно нравилась. А с войны он вернулся контуженый, ну и пил, как говорится, горькую. Очень непросто привыкнуть к обычной обстановке после того, как там побывал. Там каждый день с жизнью прощаешься, теряешь тех, с кем вчера бок о бок в палатке ночевал, вокруг тебя грязь, кровь. Тем более он в партизанах был, всякого насмотрелся. А сюда вернешься – вроде и радоваться надо, а не можешь, потому что война всю душу съела, пережевала тебя, да и выплюнула. Не все с этим справлялись… Вот Серега так и не выкарабкался. Я, как его увидела, не могла отказать, он очень с Тоней повидаться хотел. Кто знал, что она психанет? Но ты на нее не сердись, ей тоже хлебнуть пришлось, ничего вспоминать не хотела.
– И вы с тех пор не общались?
– Нет, – улыбнулась Ангелина Федоровна, – Тоня такой человек: если решила что-то, то так и будет. Ты же ее знаешь.
– Знаю, – вздохнула я. – Жалко.
– Ко всему привыкаешь… Ага, вот оно. – Ангелина Федоровна повернулась ко мне; в руке у нее был зажат потрепанный картонный прямоугольник с дырочками, которым она торжественно потрясла над головой. – Это и есть дешифратор. Смотри!
Хозяйка вытянула из нижнего ящика исписанный листок и разгладила его на столе. Я склонилась над столом и прочитала:
–
– Это не бред, это задание на дом по немецкому языку, – засмеялась Ангелина Федоровна. – Я сама шифровала, между прочим! Попробуй теперь вот так его прочитать.
И она протянула мне дешифратор, показывая, какой стороной его надо приложить к листочку. В окошках дешифратора тут же появилась надпись:
«Задание на завтра на странице пятьдесят четыре».
– Ого! – только и сказала я. – Здорово!
– Это еще не «ого», у Антона Петровича каждый урок превращался в детективную историю. Он нам даже спряжения глаголов не объяснял, мы сами должны были расследовать, почему в словах окончания разные. Из-за него я немецкий на всю жизнь полюбила. Вот хоть режьте меня, а не мог он быть предателем.
– А можно я сфотографирую этот дешифратор? – спросила я.
– Фотографируй на здоровье. Вот отдать я тебе его не отдам, это у меня память о нем. У меня вообще тот комод – ящик с воспоминаниями.
Ангелина Федоровна собрала чашки со стола и отправилась на кухню, а я достала телефон и нащелкала несколько кадров дешифратора, истории про королеву, а заодно еще зачем-то и Тонино письмо отсняла.
– Ты Тоне все-таки от меня привет передавай, – сказала на прощание Ангелина Федоровна. – Я на нее зла не держу, люблю все так же. Глупо на старости лет помнить обиды.
События следующих дней пролетали мимо, как пейзаж за окном несущегося поезда. Год подходил к концу, навалилась подготовка к экзаменам, и вот, между заучиванием топиков по английскому и решением тестов по остальным предметам, мы бродили по городу нашей небольшой компанией – все, кроме Ромки. У него мама решала какие-то вопросы с документами, и он два дня даже в школу не ходил, сидел у Лены в больнице.
– Я ничего-ничего-ничего не успеваю, – ныла Танечка, – и экзамены сдам на двойки.
Виталик только ухмылялся: у него-то точно с учебой проблем не было. Он готовился к финалу литературного конкурса: в пятницу надвигалась Библионочь, на которую должны съехаться участники со всей области. Они будут читать свои стихи и рассказы со сцены, а Яков Семенович и еще человек пять жюри будут все это оценивать. Виталик, конечно, не сомневался в победе; и хотя Гилман его рассказ разгромил, в жюри было еще четыре эксперта, уж им-то он наверняка понравится.
Даня после уроков бежал домой доделывать свою диораму. Соня над ним только подсмеивалась. По ее словам, скоро Даня сам станет частью диорамы, потому что у него вся комната – сплошная стройка, а сам он спит в обнимку с моделями домиков.
Яков Семенович тоже был занят. Я пару раз заглядывала в библиотеку, но он на меня даже не посмотрел: сидел, обложенный бумагами, что-то заполнял.
– Погнали после уроков смотреть на дом Старцева, – предложил среди всей этой суматохи Гришка. – Близнецы говорили, что у водокачки.
– Ага, – согласилась Соня, – там еще река поворот делает. Пошли.
