Жена Ральфа, Роза Солецки, работала вместе с мужем. Она – специалист по ископаемой пыльце растений. Во время раскопок она в микроскоп исследовала породу, извлекаемую из погребения. И выяснилось: покойного неандертальца уложили на ложе из сосновых лап, а сверху засыпали ворохом цветов, некоторые виды которых до сих пор известны в Загросских горах Ирака и используются местными жителями как лекарственные растения.[60]
Не полуживотное жило в пещере Шанидар, не звери проводили папу и дедушку, любовно уложив его на сосновые лапы, в последний раз позаботившись о дорогом для них полукалеке.
Никак не был он громадной обезьяной, тупым дикарем, этот сутулый и могучий человек с громадным мозгом, покатым лбом, надглазным валиком и массивными костями северянина. Его ХОТЕЛИ выставить диким, тупым, заеденным насекомыми, гибнущим при одном виде мамонта или бизона, беспомощным перед любыми силами природы
Само представление о том, что охота древнего человека была невероятно опасной и трудной, проистекают из двух источников:
1) Кабинетные теоретики не представляют себе реалий охоты. Необходимость идти против крупного зверя для них так страшна, что первобытному человеку приписываются совершенно отсутствующие у него комплексы и страхи.
2) Эволюционная теория представляла человека эпохи плейстоцена очень примитивным существом, охотничья деятельность которого могла быть только коллективной и совершалась с огромными усилиями и потерями.
С точки зрения профессора Поршнева, даже ранние представители людей – вовсе не разумные существа. Изготовление орудий и даже сложноорганизованных жилищ признается проявлением «сложного инстинкта» – в конце концов, многие птицы и даже насекомые строят еще более сложные сооружения; животные пользуются орудиями и даже изготавливают их. По Б. Ф. Поршневу, только
По В. Дольнику, первые разумные действия
Совершенно независимо от Докучаева, Поршнева и Дольника, эту идею отстаивает и американец Бинфорд.[63] С его легкой руки многие ученые повторяют эту же идею: не мог человек охотиться. Не мог, и все. Пожирал трупы.
«…человек довольствовался остатками трапез хищников, раскалывая кости, содержащие мозг…» и, таким образом, «…древнейшие гоминиды потребляли остатки пищи других животных, не конкурируя в данной экологической нише с другими видами».[64]
В этом месте Бинфорд только повторяет старую идею Б. Ф. Поршнева о раннем человеке как подбирателе падали.
В наше время большинство археологов согласны с тем, что находки останков большого количества слонов в Центральной Испании, на Торральбе и Амброне свидетельствуют об активной охоте на слонов уже в ашельское время, порядка 400–450 тысяч лет назад.[65]
Пещерная живопись ничего не говорит о пожирании трупов, но дает много информации об активных охотах с копьями и стрелами. Стрелы торчат в брюхе носорога из пещеры Фон-де-Гом, копье торчит в спине оленя из испанской пещеры, копьями или стрелами пробиты лошади из Ляско, бизоны из Трех Братьев… Примеры можно долго умножать.
Не так часто, но все же встречены наконечники копий в костях или между костями животных: наконечник копья в лопатке бизона в Кокорево, есть копье между ребер мамонта в Луговском и в немецком Лерингене, есть наконечник копья в ребрах медведя в одной из стоянок верхнего палеолита Германии, есть пробитый копьем позвонок осла в Сирии, в слоях стоянки Умм-элл-тель. Есть и много пока не опубликованных данных.
«Все это заставляет нас самым решительным образом отбросить концепцию собирательства и трупожорства, признав ее абсолютно несостоятельной, как с позиций теории культуры, так и, в особенности, – с фактологической точки зрения».[66]
Почему же идея все время ходит кругами?! Да потому, что некоторым ученым почему-то очень не хочется, чтобы наши предки были охотниками. Вероятно, именно поэтому научное сообщество постоянно возвращается к идее, согласно которой в плейстоцене не было охот, а человек только подъедал трупы.
Впрочем, и без трупоядения ославили «питекантропов» основательно. Как их придумали человекозверьми, так их и изображали.
