– Тут не о чем думать. Зачем мне оставаться? Чтобы Исанна притворялась, что все идет как и раньше? Чтобы Каддок копался у меня в голове, узнавая, что я боюсь змей или что я не могу пройти мимо южных холмов, не оплакивая тех, кто погиб там восемнадцать лет назад? Это наш ребенок, Катрин. Я не могу оставить его в этом мире. Я слишком хорошо его знаю.
Катрин стояла, скрестив руки на груди, словно так она пыталась сдержать свои чувства. Потом она заговорила спокойно и сдержанно, как и полагается хорошему наставнику:
– Смотритель не имеет права покидать Эззарию без разрешения. Иначе он нарушит клятву.
– Я освобожден от клятвы. Королева Эззарии сообщила мне об этом.
– Ты прекрасно знаешь, что Смотритель клянется противостоять демонам независимо от того, может он сражаться или нет. И если говорить лично о тебе, твоя клятва такая же часть тебя, как руки или голова. Ты не можешь не сражаться.
– Я больше ничего такого не знаю.
– Я бы тебя просто выпорола, Сейонн. Ты так поспешен в суждениях и делах, ты произносишь вслух слова, не успев обдумать их. Но так или иначе, я никогда не считала тебя плохим. Я никогда не думала, что ты можешь покинуть поле боя. Останься здесь, если ты хочешь изменить закон. Если же ты уйдешь…
– Я вернусь, Катрин. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в Эззарии, включая мою жену. Ты знаешь, что я не сделал бы этого, если бы меня не вынудили. Но я хотел бы уйти с твоим благословением… или хотя бы с твоим сочувствием.
Но она не сдавалась:
– Подумай как следует… очень хорошо… выбери осторожно. Исанна не захочет, чтобы он был здесь. Она скорее всадит нож себе в сердце, чем допустит такое. И никакие пророчества не помогут тебе на этот раз, если ты вернешься.
– Если по законам мой сын делает меня нечистым, я не желаю знать эти законы.
Она вздохнула, поджав губы:
– Мне передать что-нибудь Исанне?
– Нет. – Шрам на том месте, откуда вынули мое сердце, зарубцевался. – Если моя жена считала, что моего сына необходимо убить, я не желаю знать свою жену.
Внезапно Вердон понял, что завидует той любви, которую люди испытывали в Валдису. Он стал бояться, что этот мальчишка, полусмертный, однажды тоже станет править. Он захотел убить собственного ребенка и всех смертных, которые любили его. Вердон знал, что его сын добр и честен, он не станет поднимать руку на отца, часть его существа противилась охватившим его злым чувствам, и тогда он отослал мальчика в леса, чтобы спрятать его от собственной ярости, а потом он взял меч и разрубил себя пополам, оставив одну половину богам, а другую – смертным.
Это история Вердона и Валдиса, так она была рассказана первым эззарийцам, когда они пришли в леса.
Узкие грязные улочки с лавками были запружены людьми. После того как я закончил беседовать с подозревающими меня в чем-то дурном городскими стражниками, было уже совсем поздно, кроме того, я угодил в центр сузейнского купеческого семейства, которое перегородило всю улицу, с грохотом продвигаясь в центр Вайяполиса. Сам купец был одет во множество полосатых халатов, его волосы и борода пестрели разноцветными ленточками. За ним следовала жена, завернутая с ног до головы в белоснежные ткани, на ней позвякивало несколько килограммов золотых и серебряных украшений. Сзади тащился целый выводок темноглазых детишек, далее следовали козлы, собаки и рабы в фензеях, толкавшие тележки и тачки и несущие непомерно большие тюки на своих израненных, усталых плечах.
Возможность преодолеть этот поток казалась невероятной, но круглолицые манганарки в вышитых туниках и пестрых юбках легко скользили в толпе, улыбаясь и переговариваясь друг с другом, несмотря на стоявшие у них на плечах тяжелые ведра с водой и корзины с выстиранным бельем. Грязные босоногие дети шныряли под красными и синими навесами, выхватывая яблоки из высоких корзин и сбивая с полок торговцев медные горшки, ремни и кошельки, деревянные коробки с цветными лентами.
Я последовал их манере передвижения и скоро выбрался из толпы сузейнийцев, продрался через стадо коз и увернулся от жадных рук нищих, толпившихся у гробницы Долгара, одноглазого манганарского бога. Непонятно, как можно торговать в таком бедламе. Я отскочил от двух темнокожих тридянок с подведенными глазами, которые ругались с мясником из-за трех синих цыплят и при этом отчаянно размахивали руками… Всегда ненавидел города!