За последние несколько дней погода действительно не испортилась. Знойные дни были безветренными, воздух напоминал застывшую полупрозрачную пелену. Несмотря на то что Маргарет открыла все окна, вожделенный прохладный бриз так и не освежил комнату. Воздух оставался плотным, влажным и походил на распухшее существо, угрюмо отказывающееся выползать из мрачной берлоги.
— Вы хотите, чтобы я развела огонь? — спросила Маргарет.
— Не юродствуйте. Я хочу, чтобы вы изменили погоду. — Он смотрел на нее властным взглядом, словно строгий приказ герцога мог заставить грозовые облака закрыть солнце.
— Что ж. Сейчас хлопну в ладоши, и все исполнится. Надеюсь, вы останетесь довольны, ваша светлость. — Говоря так, Маргарет осторожно коснулась полотенцем влажного лба отца. С тех пор как она осталась одна в Парфорде, его требования и претензии становились все менее разумными. Любил ли он ее когда-нибудь?
Любила ли
— Бесполезная девчонка, — проворчал отец, потирая щеку.
Рука Маргарет застыла. Она не работает за деньги. Она не дрессированный мишка, чтобы танцевать на привязи.
Если бы она не думала постоянно о разговоре с Эшем, не появилась бы в комнате отца в таком рассеянном состоянии. Если она и стала такой бесполезной, то лишь потому, что он сделал ее такой — это он был объявлен двоеженцем, и у нее нет будущего, потому что правда открылась миру.
— Что вы сказали? Я не расслышала. — Собственный тон показался ей угрожающим.
Но даже если когда-то отец и был достаточно чувствителен к интонациям других, то давно утратил эту способность из-за старости и болезни. Может быть, у него всегда была эта раздражающая привычка вскидывать подбородок, которую она попросту не замечала.
— Я сказал, что ты бесполезная девчонка.
Он стар и тяжело болен. Маргарет отвернулась, и рука потянулась к бутылочке с настойкой опия, впрочем с явным желанием сдержать порыв. Она не сможет его бросить. Проклятье, она не позволит себе поступить с ним так же, как он поступил с ней. Если она не сможет сдержаться, значит, она действительно такая бесполезная, как говорит отец. Маргарет поправила салфетку на тумбочке.
— Даже не можешь справиться со стариком, прикованным к постели, — раздалась за спиной язвительная насмешка. — Что мне сделать, чтобы добиться от тебя ответа? Или ты настолько испорчена слабой кровью своей матери, что ничего не можешь ответить на оскорбления, готова лишь лечь и умереть?
Эти слова стали последней каплей. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки от гнева.
Маргарет резко развернулась и одним прыжком преодолела расстояние до кровати.
— Как вы смеете. — Голос дрожал; грудь вздымалась от частого дыхания, и казалось, сейчас разорвется. — Как вы смеете говорить в таком тоне о моей матери. Вы убили ее, вы и ваша глупая беспечность. А теперь позволяете себе упрекать меня в том, что в моих жилах течет испорченная кровь. — Одной рукой Маргарет теребила угол покрывала, внутренне сожалея, что не может позволить себе выразить все свое негодование.
— Ха. — Отец смотрел на нее и улыбался — не дружелюбно, а почти яростно. Эта зловещая ухмылка задержалась на его лице довольно долго, переходя со временем в болезненное глухое рычание. Тонкие губы скривились в гримасу ужаса.
Затем он упал на подушки, превращаясь на ее глазах в бесформенную кучу.
— Принесите орду дующую благословение.
— Простите? — В приступе гнева она, должно быть, плохо расслышала.
Отец смотрел на нее, и его свирепый взгляд пронзил ее насквозь.
— Хорды проявили непокорность и развернули орудия. Верность потеряла состояние, похороненное под обломками бесполезных колебаний свидетелей, с раболепием выбросивших флаг над ведьмами, чтобы смотреться бескрайним.
— Что это значит? Вы изобрели новый способ насмехаться надо мной? — Сколько же их было за эти недели? Сколько сопротивления и притворства пришлось ей вынести? — У вас ничего не выйдет.
Отец смотрел на нее, дрожа всем телом. На мгновение он даже показался ей беспомощным.
— Однофамилец! Однофамилец!
Беспомощный? Герцог был охвачен ужасом. Озноб проник внутрь, замораживая злость Маргарет и позволяя увидеть, чего она избежала ранее. Он не позволял себе упасть; он уже упал, мышцы стали не нужны. Ноги и руки беспрестанно тряслись. Отец не говорил бессмыслицу, чтобы посмеяться над ней. Это не было упрямством или издевкой. С ним что-то происходило. Герцог продолжал говорить, но из его рта сыпался лишь набор отдельных слов, никак не связанных между собой, делая его похожим на умалишенного, в одно мгновение потерявшего рассудок.
Прошло всего несколько секунд с начала приступа, а Маргарет казалось, что она слушает это уже целую вечность. Она с трудом отвела взгляд от кровати больного и бросилась к двери. Завидев ее, лакеи, дежурившие у спальни герцога, повернулись. Вероятно, они заметили вспыхнувшую в глазах тревогу, и лица их стали напряженными.
— Джозеф. Приведите доктора.
