– А разве со мной не хотите поздороваться? – ярко алела губами его жена.
– С удовольствием! – шаркнув ногой, поцеловал женскую руку Максим. – Василий Михайлович! Поздравляю генералом! – оглядев форму на пышной фигуре, произнес Максим. – А вас, сударыня, – генеральшей! – улыбнулся женщине.
– Голицыны говорят, что вы их покинули… Князь Петр очень переживает. И где вы теперь? – довольно покосился на свой новенький эполет Василий Михайлович.
– Остановился у Оболенских.
Собравшийся было уходить Владимир Платонович остановился и о чем-то задумался.
– Папà! Ну давайте останемся… – капризничала Мари, – не успели прийти и вот… Отчего вы вчера не делали свои дела?
– И правда, Владимир Платонович. Успеешь! Извини меня, но всех дел все равно не переделаешь… – поддержал барышню гусар.
Ромашов колебался…
– Простите, господа! – подошел к ним Оболенский-старший и, попросту взяв Рубанова под локоть, поинтересовался. – Григория не видели?
– Ну хорошо, останемся! – дал согласие Ромашов.
«И когда этот мальчишка успел обзавестись такими связями? – удивился он. – Может далеко пойти…»
– Всех дел и правда не переделаешь… А как поживает ваша маменька? – спросил он у Максима, и тот спокойно, без внутренней дрожи и трепета ответил:
– Постриглась в монахини… Не перенесла смерти отца! – Светская наука положительно сказывалась на нем.
– Да! Жаль Акима, славный был рубака и к тому же гусар!
Оркестр заиграл мазурку.
– Разрешите, сударыня!– галантно поклонился Мари Рубанов и, взяв ее под руку, тут же повернулся к Ромашову. – Господин генерал, разрешите пригласить вашу дочь?
«Прыток! Весьма прыток и, кажется, умен и вежлив. Знакомства какие – Голицыны, Оболенские в друзьях ходят, генералы за своего принимают, даже этот дурак- полковник с ним подружился».
– Разрешаю! – милостиво кивнул он. – Молодежь и ездит сюда для танцев… Это уж нам, старикам… стены подпирать… потанцуем, мадам? – щелкнул шпорами перед женою Василия Михайловича.
«Шустрый мальчишка! – Вполне еще сносно танцевал Ромашов. – Не успел из облезлой Рубановки вылезти, а уже свой в высшем свете… кавалер и гвардейский поручик… порхает на балах и часто видит в Зимнем царя… Я в его годы не смел и мечтать об этом, – косился на дочь и Рубанова генерал. – Ишь как Машеньку развеселил… Что за вздор, интересно, несет, коли она так смеется? – занервничал Владимир Платонович. – А мать его, значит, оставила мирскую суету… жаль, пылкая была женщина», – вздохнул он и стал шептать партнерше любезности.
Рубанов чувствовал необычайную легкость в теле и подъем духа. Он грациозно и ловко вел даму, чуть касаясь ее, и наслаждался капризной прядью, щекочущей шею, и мягким светом зеленых глаз. Он упивался танцем, музыкой и ощущением бесконечной радости от близости своей мечты… И – о Боже! Она улыбалась ему, говорила с ним, и ладонь ее касалась его руки. Он ощущал ее дыхание, гибкий стан и тонкий аромат духов… И это не сон! А может, сон?..
Рубанов сладко зажмурился, прекратив кружение люстр, лиц и стен, и тут же раскрыл глаза, чтобы снова увидеть Ее.
«Господи! Если есть на свете счастье… – думал он, – то я познал его! Прекраснее, наверное, ничего не будет!..»
– Мари! – прошептал он.
– Что?.
А ему просто приятно было произнести ее имя. Ощутить его на своем языке, отведать вкус этого слова… Оно жило в нем, вдохновляло его и делало сильным и счастливым.
– Мари! – опять прошептал он, а может, произнес ее имя мысленно…
Это было приятно, словно поцелуй на губах.
– Не слышу! – смеялась она. – Говорите громче.
На миг глаза их встретились, и он утонул в ее взгляде, чувствуя, что пожелай она сейчас звезду, он сорвет ее с неба, пусть от этого гибнут миры и рушатся галактики… Что ему до какого-то там мироздания, ежели ей захотелось звезду…
Но, к сожалению, после танца она пожелала лишь воды. Отняв у перепуганного лакея поднос с лимонадом, он устремился к ней, заметив краем глаза загнанного в угол Оболенского и графинь Страйковских возле него.
«Не может всем на свете быть хорошо!» – философски отметил Рубанов, наливая в стакан лимонад и протягивая Мари.
– Куда вы столько?! – смеялась она. – Я собираюсь пить, а не тушить пожар.
Блаженно улыбаясь, Максим допил воду, касаясь стакана в том месте, где недавно были ее губы. «Чудо как хорошо!» – усадил даму на небольшой диванчик и сел рядом, будто случайно коснувшись сукном мундира ее обнаженного локтя. Отдернув руку и чуть покраснев, она стала всматриваться в танцующих. «Лишь недавно танцевала со мной и вот уже краснеет от малейшего прикосновения», – поразился Максим.
Неожиданно они почувствовали какую-то смутную неловкость, волной накатившую на них и заставившую отодвинуться друг от друга к подлокотникам дивана.
Максим мучительно искал что сказать… все слова казались наивными, пустыми и глупыми в сравнении с тем чувством, которое он ощущал к этой невысокой, хрупкой девушке.
–А вон мой папà, – произнесла она, вглядываясь в зал.
– Я был в вашем парке в прошлом году…– будто выискивая ее папà среди танцующих, сказал Рубанов и повернулся к ней.
