Другой его противник, разъяренный ранением, поднял саблю и зловеще улыбнулся. С этой улыбкой его голова и покатилась по земле, а тело, держась еще несколько секунд на коне, фонтанировало кровью.
Ранивший Волынского капрал растерялся и щелкнул разряженным пистолетом в Рубанова. Максим не испытывал к нему рыцарских чувств и, несмотря на то, что противник был безоружен, воткнул свой палаш ему в горло.
Француз с такой силой ухватился руками за лезвие, что Максим не сумел сразу извлечь его из тела и, видя, что Волынский заваливается с седла, выпустил рукоять и кинулся на помощь кавалергарду. Поддержав его за плечи, он спрыгнул с коня и бережно опустил графа на землю. Красивые глаза его уже подергивались предсмертной пеленой. Он закашлял, и тонкая струйка алой крови потекла изо рта на красный воротник колета, закрашивая серебро офицерских гвардейских петлиц.
Он раскрыл глаза и, казалось, не удивился, увидев Рубанова.
– Неужели, я умираю? – прошептали его начинающие синеть губы. – Я любил ее! Коли увидишь, передай, что она единственная женщина, кого я любил, – шепот его становился все тише, и Максим приложил ухо к самым губам Волынского.
Он не видел, что Лагуссе стоял рядом и защищал его от французских кавалеристов, потеснивших в этот момент русскую конницу.
Он прощался с одним из друзей-соперников своей юности.
Он видел, что Волынский умирает, но как-то не верилось в это…
Красавец Волынский… Его друг и соперник… Умирает!
Господи! Неужели, мы смертны?!
– Вот письма… – безуспешно старался поднять тот руку, – возьми на груди, Рубанов. Одно письмо передай ей! Пани Тышкевич! Я теперь не сумею…
– Тышкевич? – удивленно отпрянул Максим.
– Да! Тышкевич! И скажи, что я любил ее. Оч-чень! – закрыл он глаза и тяжело задышал.
Лоб его покрылся прозрачными капельками пота.
Максим поднял голову, рядом звучало «У-р-р-ра!» – то русские взяли верх и погнали французов. Лагуссе рядом уже не было.
– Волынский! Денис! – соскочил с коня запыхавшийся Строганов. – Волынский… – встав на колени, поднял его безжизненную руку. – Как же так?! – шмыгнул он носом, и тяжелая слеза скатилась из глаз этого мужиковатого кавалергарда, а ладонь с такой силой сжала эфес, словно хотела сплющить его. – А-а-а! – заорал, выхватывая из ножен палаш и взбираясь на коня, Строганов. – А-а-а! – слышал Рубанов его удаляющийся и сливающийся с «ура» крик.
Неожиданно Максим почувствовал слабое пожатие руки и заметил, как зашевелились губы Волынского. Он быстро наклонился к нему.
– А три письма передай Мари… – с трудом шептал тот. – И попроси за меня прощения… я не ответил ей… закружил голову…
Прости меня… Рубанов… Боже!.. Какой ты счастливый! – Потерял он сознание.
– Ваше благородие, – постучал кто-то по плечу Максима, – позвольте, ваше благородие, раненого унесем. – Увидел он двух бородатых мужичков в ополченской форме. В руках они держали пики.
– Из смоленского ополчения мы. Михайло Ларивоныч поручил раненых из боя выносить… Господи помилуй! – нагнулись они к Волынскому.
– Сейчас, только письма возьму, – отстегнул застежку и сдвинул кирасу Рубанов.
Весь колет на груди был залит кровью.
«А где же мое оружие? – огляделся Максим, когда ополченцы унесли графа. Французский гусар лежал неподалеку – пальцы его сжимали торчавшую из горла сталь. – Отдай!» – Потянул Максим на себя эфес, заметив, как плавно выходивший палаш срезал гусару два пальца, и они упали в лужу натекшей из раны крови.
Верный жеребец ткнулся Рубанову в щеку, как бы успокаивая и обещая свою помощь.
– Не балуй, – погладил жесткую гриву Максим, устало усаживаясь в седло.
Кавалергарды и конногвардейцы возвращались в свое расположение.
– Господин поручик! – услышал Рубанов радостный голос Шалфеева. – Живы! А мы потеряли вас. Его благородие поручик Оболенский целый эскадрон противника рассеял, вас разыскивая. А вон и они сами, – на всякий случай отъехал в сторону Шалфеев.
– Рубанов! Слава Богу – живой! А я смотрю – твой французик скачет. Ну, думаю, уложил друга. В капусту его изрубил, – приложил платок к порезанной щеке князь.
– Лагуссе?!. – опешил Максим и опустил голову.
«На войне как на войне!» – подумал он, жалея в душе погибшего француза.
– Волынского ранили, – сообщил он князю.
– Да ну-у? Тяжело?
– Полагаю, смертельно!
– Даже не верится! – перекрестился Оболенский. – А у нас штаб-ротмистра Гурова убило. Наповал! Картечью. Арсеньева ранило. А Веберу ноготь оторвало! Он так палец перевязал, словно тот толщиной с ногу у него, и в тыл лечиться уехал.
– Прибалтийские немцы такие недотроги! – подвел итог Рубанов.
Голова у него кружилась, состояние напоминало похмелье после грандиозной пьянки. До него не дошла еще вся трагедийность событий. Он безразлично разглядывал лежащие кругом трупы и даже не вспоминал об убитых им французах.
Все это придет потом, ночью, когда схлынет нервная горячка боя и он поймет, какой день пережил, – что нашел и что потерял!..
А бесконечный день клонился к вечеру…
Закопченное солнце, словно русский егерь, маскировалось за росшими на бугре деревьями. Воздух пропитался запахами ада – серой, порохом и кровью!
