Новый дом Рубанову не нравился. Здесь все было не так. Не так скрипели половицы, не так били часы, не хлопала оторванная ставня, ветер не играл на крыше с отошедшей жестью, и можно было без боязни выходить на балкон подышать свежим воздухом.
Максим смеялся над собой и твердил, что придирается к этому прекрасному новому дому, но он не любил его, а дом, он чувствовал, не любил своего хозяина.
Перед Рождеством Максим получил письма от друзей из Варшавы, а чуть позже – и от Михаила Строганова из Сибири.
«Откуда же ему известно, что я вышел в отставку по ранению и живу в Рубановке».
С интересом читал письмо, удивляясь, что Строганов из своей заснеженной и холодной Сибири пытается утешить и ободрить его:
«Нам не дано понять действия Высших Сил, кои люди именуют Судьбой, – писал Строганов. – Одному дается все, а у другого столько же забирается… и в чем тут причина не нам судить и не нашему разуму объять необъятное и проникнуть в таинство Творца…»
«Да этот кавалерист стал философом, – удивился Максим. – Несомненно, каторга располагает к раздумьям», – читал он дальше.
«Счастлив тот, кто может сказать, что жизнь прошла как удивительный и волшебный сон… Для большинства она проходит в страданиях, лишениях, потерях, нищете, и следует стойко встречать удары судьбы и не сгибаться от них…»
Себя декабристом Рубанов не считал, но ни разу не пожалел, что перечеркнул блестящую карьеру, заслонив, может даже от смерти, своих друзей.
«Дружба превыше всего, – думал он, – и любовь… – улыбнулся вошедшей жене. – Как хорошо, что я не рассказал про пистолет и шепот его, – неожиданно подумал Максим, с любовью глядя на Мари. – Вот только письма зря отдал, следовало порвать», – вздохнул он.
Она забеспокоилась и положила руку ему на лоб.
– Все хорошо! – произнес он, целуя тонкую нежную руку.
В день своего тридцатидевятилетия Максим нашел в себе силы прокатиться с женой и сыном по разросшейся и сравнявшейся с Ромашовкой Рубановке.
«Моя жена скоро станет самой богатой в губернии вдовой», – подумал он и ужаснулся – не своей смерти, а мысли о том, что после него кто-то станет обнимать Мари и заглядывать в ее глаза.
«Ведь ей-то будет лишь тридцать семь. Неужели всю дальнейшую жизнь проживет одна?! Нет! Надо жить!» – рассмеялся своим мыслям, чем несказанно обрадовал жену.
Летом он уже уверенно передвигался по дому и с удовольствием выходил на балкон, усаживался там в кресло и подолгу глядел на рубановские крыши, на сад, думая о том, что через месяц-другой по дороге в Петербург к нему заедут друзья.
Где-то там, в деревне, взлаивали собаки. То ли на реке, то ли за домом слышались голоса…
Ветер шевелил волосы и ласкал лицо.
Вдали блестели три купола…
В саду играл сын, и его за что-то бранила жена…
«Отец, Мать и Сын!» – пронеслось в голове.
Шелестели ветви акаций.
Доносилось благоухание цветущего сада.
Все это вместе и было – Отечество!.. Жизнь!.. и Любовь!..
Осенью ему стало хуже: открылась рана.
С увяданием сада увядал и он.
Аким не отходил от отца.
Максим лежал у открытого окна и глядел на сына. Голова кружилась, и иногда он проваливался в какую-то пустоту.
Легкий ветерок ворвался в комнату, и на грудь Максима, плавно кружась, опустился желтый лист…
С трудом подняв руку, он взял его, нежно погладил пальцами и поднес к лицу, уловив запах сада, дождя, ветра и неба, запах всего мироздания, которое он скоро оставит, уносясь в неизвестность Млечного Пути…
И в ту же секунду, глянув на сына, вспомнил отца – и не понимал уже, где он?! и кто он?!. Взрослый или ребенок…
И что у него впереди: Жизнь!.. или Смерть!..
И была ли жизнь?..
Или все это только сон?..
И вдруг ясно понял одно!..
Что Бессмертен!
Что Круг никогда не замкнется, и Жизнь Бесконечна, пока есть Сын!..
Чуть позже вошла жена и села рядом, поправив одеяло и коснувшись его потного лба прохладной рукой.
«Только теперь и понимаешь, что богатство, чины и слава – пыль и суета.
Суть истины в другом – чтобы тебя хоть кто-то любил», – подумал он, целуя руку Мари.
Аким, желая оставить мать и отца одних, поднялся и вышел из комнаты.
– Ежели кого полюбишь, выходи замуж, – с трудом произнес, ощущая острую боль в груди и стараясь подавить ее и не выдать себя.
Сдерживая слезы, она отрицательно покачала головой и что-то прошептала, с трудом проглотив сдавивший горло комок. А глаза ее предательски набухали от слез, и, глянув в эти зеленые влажные глаза, он задохнулся от любви к этой красивой белокурой женщине.
– Что ты сказала? – тоже прошептал он, взяв ее руку в свои и нежно лаская пальцами, как давеча лист.
– Не полюблю!.. – выхватила из-за манжета платья платок и, тут же забыв о нем, молча глотала слезы.
– Я люблю тебя! – то ли сказал, то ли подумал он… и попытался улыбнуться ей.
Закусив нижнюю, подрагивающую от подступивших рыданий губу, она тоже попыталась улыбнуться, но у нее не получилось, и Мари устремила взгляд в окно, чтоб хоть немного успокоиться.
Через секунду, судорожно вздохнув, нагнулась и поцеловала его в губы.
