— А у нас кузню спалили паны; избу тоже спалили. А тятю хотели в полон взять, да он не дался хохлатым: улучил время, когда зазевались, и дал дёру, прямо к Пожарскому побежал.
— Так вы воеводины, пожарские?
— Мы — пожарские! — ответил гордо Сенька.
— Вот здорово! — молвил завистливо мальчуган. — Пожарские… А мы тут в церковной сторожке живем, с дедом.
— Тебя как зовут?
— Батька Тимохой звал, а так все Воробьем кличут. Тимофей, говорят, воробей. А тебя как звать?
— Я — Сенька. А ты — Воробей. Воробей-воробушек. Что я, Воробейка, тебе покажу-у!.. Гляди!
И Сенька вытащил из кармана подаренную ему Петром Митриевым игрушку.
— Это что же такое за фуганок будет? — заинтересовался Воробей и подошел к Сеньке.
— Фуганок! — рассмеялся Сенька. — Это, Воробейка, совсем даже не фуганок. Это… гляди. Видишь, стрельцы-молодцы прутьями замахиваются?
— И верно, замахиваются! — воскликнул Воробей.
— А это что? Гляди!
— Это… О-о!.. Это шляхта в ногах у стрельцов валяется.
— А теперь, — сказал торжественно Сенька, — во! — и стал тянуть и сводить оловянные бруски.
Замелькали, зазвенели прутики, молодцы в кафтанах замолотили ими по спине шляхтича.
— Ой, здорово! — пришел Воробей в восторг. — Вот диво!
— На, попробуй сам, — предложил Сенька и протянул Воробью игрушку.
У Воробья дело пошло не хуже. Молодчики в кафтанах так мочалили шляхтича, что, будь он не игрушечный, из него сразу бы дух вон. А Воробей, дергая оловянные брусочки, только твердил:
— Ой, братцы, здорово! Вот штука так штука!.. Ну и диковина же!
Пушечный выстрел большой силы несколько отрезвил ребят, которые не вовремя увлеклись занятной игрушкой. Картечь рассыпалась барабанной дробью по крытым жестью церковным куполам. Все неистовей становились крики сражавшихся; все ближе пламя пожара; все чаще пальба из пищалей и пушек. Поляки и немцы уже были под стенами острожка.
— Знаешь что? — сказал Воробей, возвращая Сеньке игрушку. — Давай шляхту бить!
— Давай, — согласился Сенька. — Только вот…
— А что?
— Меня ополченец один обещался выдрать, прочь гнал оттудова.
— А мы туда, Сенька, не пойдем. Пойдем эвон куда… глянем, что там. Я тут такое место знаю…
И ребята, проваливаясь между могилами в рыхловатом снегу, забрались в канаву и пролезли под бревенчатой стеной острожка и под каменной церковной оградой.
Сенька и Воробей очутились у обрыва, на задворках, где там и сям валялись никому, очевидно не нужные вещи: бочка с замерзшей водой; пустой ящик, занесенный снегом; полные снега розвальни на самом краю обрыва, готовые при малейшем толчке свалиться вниз.
Но снизу, из-под обрыва, к ребятам донеслись голоса: речь не русская, а польская либо немецкая. Сенька остался ждать, а Воробей подполз к краю.
Под обрывом сидели несколько человек вражеских воинов. Воробей, отлично разбиравшийся в таких вещах, сразу увидел, что здесь были польские солдаты и немецкие наемники. Целая груда цветного платья брошена была перед ними на снегу. Воробей различил в этой груде дорогую — должно быть, боярскую — шубу на каком-то пушистом меху, парчовый сарафан, несколько собольих шапок… Тут же светло отблескивала золотая посуда. Большой открытый ларец был полон жемчуга.
Поляки и немцы хватались то за одно, то за другое; набирали из ларца полные пригоршни жемчуга и швыряли его обратно в ларец; один хохлач насыпал горсть жемчуга в свою пищаль и пальнул в воздух.
«Награбили, — решил Воробей. — Теперь делят».
Он отполз от края, поманил Сеньку и шепнул ему что-то. Оба мальчугана подошли к розвальням и ухватились за отводы.
— Ра-аз… два-а… три! — скомандовал Воробей.
Ребята понатужились, крякнули, нажали, и розвальни с целой горой нападавшего в них за зиму снега сорвались вниз, на головы благодушествовавших грабителей.
Что там поднялось, увидел только Воробей, который тотчас же снова подполз к краю обрыва.
Несколько человек поляков и немцев сразу бросились наутек, покинув свою добычу. Другие, с перешибленными костями, воя, катались на снегу. А человека два — три лежали недвижимо, раздавленные тяжелыми розвальнями.
— Это вам за батьку моего! — крикнул Воробей вниз и заскрежетал зубами. — За все, за все…
Тут Воробей заметил, что один из шляхтичей стал, торопясь, устанавливать на рогатку свою тяжелую пищаль.
«В меня станет метить, собака! — мелькнуло у Воробья в голове. — На-кась, вот тебе!»
И, повертев с обрыва кукишем, Воробей поднялся, взял Сеньку за руку и потащил его обратно в канаву.
Через минуту оба снова пролезли под церковной оградой, а потом и под стеной острожка и опять очутились на погосте, позади церкви.
Между тем в острожке шла злая сеча.
Поляки и немцы уже хозяйничали и на Лубянке и на Сретенке. Всюду по боярским дворам пылали теперь хоромы, людские избы, амбары с хлебом и сараи со всяким иным добром. Держался в этой стороне только один Введенский острожек.
