Я была практически здорова — раны зажили, покрылись грубыми, припухлыми, темно-красными рубцами, подвижность тела почти восстановилась, хотя нагибаться было больно, словно кожи не хватало. Конечно, до полного восстановления дорога долгая, нужны силы, время, деньги. Но у меня этого нет. Вообще ничего нет.
Плевать.
Я даже не пыталась заниматься лечебной физкультурой, необходимой для восстановления порванных мышц. Лениво повторяла упражнения за врачом, а потом забывала, махнув на все рукой.
Зачем мне это надо? Жизни остались лишь обломки, так какая разница восстановлюсь полностью или нет? Разве кому-нибудь есть до этого дело?
Истерики, слезы все осталось в прошлом, зато апатия прочно укоренилась и не желала отступать.
Упрямо гнала от себя все воспоминания о Бекетове, хорошие, плохие, любые. Все это неважно. Пусть уходят, потому что нельзя вспоминать. Это больно. И страшно.
Всеми силами пыталась разлюбить его, убеждая саму себя, что нельзя любить чудовище, но глупое сердце тосковало, страдало по тому, кто меня разрушил, не хотело забывать. Если любовь, то раз и на всю жизнь. Чертовы волчьи правила! Я же больше не подхожу под них, не соответствую, но не могу себя перебороть.
Волчья преданность осталась со мной. Неутешительный расклад.
А как там мой убийца? Тоже скучает, или смог избавиться от наваждения? Смог победить петлю истинной связи, что стягивала нас намертво. Пытается забыться с кем-то другим? Впрочем, меня это больше не касается, он от меня отказался, я для него — никто.
Не хочу об этом думать. Больно. Я устала от боли.
В то утро врач вошел в палату бодрой пружинистой походкой, и прихватив старенький стул, стоявший в углу, сел напротив меня. Открыл карту, беглым взглядом прошелся по результатам анализов, потом посмотрел рубцы, удовлетворенно кивая и многозначительно произнося «угу», а затем сказал то, чего боялась до дрожи:
— Поздравляю, мы вас выписываем.
— Уже? — произнесла потерянно, теребя пальцами край старенькой футболки.
— Уже! Милая, ты наш самый долговременный пациент, почти три месяца в нашей больнице пробыла, — мы с ним давно перешли на «ты», — пора уже на свободу.
Мне не нужна свобода, здесь хоть иллюзия дома, а что мне делать там, за дверями больницы?
Врач нахмурился:
— Тебе есть куда идти? — взгляд пристальный настороженный, и я опять вру, слабо улыбаясь:
— Конечно, есть, к родственникам в деревню поеду.
— Ты же сказала, что нет родственников.
— Близких нет, — снова соврала, — а седьмой воды на киселе навалом.
— Уверена?
— Естественно, — попыталась надеть маску уверенности, только сложно слишком. Я разучилась быть уверенной.
— Ну, смотри сама, — с сомнением покачал головой, — а то, может, в соцслужбу обратиться?
— Не стоит, — улыбнулась скованно, — у меня все под контролем.
Ни черта подобного!!!
Мне кажется, мир потерял краски, поблек, размытыми мазками подступая со всех сторон, давя, угрожая, лишая покоя.
Крыльце обветшалой больницы, где три месяца отлеживалась, существовала бледной тенью — последний рубеж, который надо преодолеть, за которым новая жизнь. Пустая, такая же блеклая и бессмысленная, как и все вокруг.
У меня ничего нет, кроме рюкзака за плечами, ни дома, ни семьи, ни любви, ни половины самой себя. Волчицы нет! И я не знаю, по какому поводу устраивать траур. Все вместе навалилось, смяло, придавило к земле, так что не подняться, не вздохнуть.
Одна, никому не нужная, вышвырнутая на улицу, беззащитная. Оставалось только забиться в тихий угол, спрятаться от чужих глаз и попробовать жить дальше.
Есть ли в этом смысл?
Не знаю. Я так устала от боли, от одиночества, что кромсало на части похуже самого жестокого палача. Я ничего не хочу.
— Девушка! Что вы на дороге встали, а? — проворчала измученная бытом женщина, с большими пакетами, — не пройти, не проехать.
— Извините, — прошептала, отступая в сторону.
— Извините! — передразнила меня некрасиво и вперевалочку по ступеням спустилась, — понаедут блаженные, нормальным людям пройти негде.
Блаженная…это по меня. А как иначе можно назвать дуру, поверившую в сказку, финал которой закономерен — с размаху и на острые камни, вдребезги.
Шаг вперед на дрожащих ногах, под открытое, грустное небо, еще один.
Так странно идти, когда нет цели, нет места, в котором ждут, в которое можно вернуться.
Мне просто некуда идти.
Неприятная ломота по телу — я отвыкла ходить, пролежав три месяца на койке. У меня нет сил, шрамы ноют, давят, стягивают кожу горячими жгутами, а к вечеру начнут гудеть, пульсировать, реагируя на каждое движения.
Где я буду к вечеру? Куда идти?
Пожалуйста, кто-нибудь, скажите куда мне идти? Ведь все куда-то идут! Все! Не может же такого быть, что человек нигде не нужен.
До меня нет никому дела. Прохожие бегут по своим неотложным делам, и никто не обращает внимания на потерянную, несчастную девушку, растерянно стоящую посреди улицы.
Есть не хотелось, бесцельно бродила по улицам, пока сумерки не начали сгущаться, а вместе с ними стали просыпаться старые страхи. Паника. Я задыхалась, словно в замкнутом помещении.
