Открытые платья, спортивные костюмы, узкие брюки на девушках. Люди не задерживались на набережной, торопились в город, чтобы поскорее удовлетворить неуемное, любопытство путешественников. Только одна группа, по всей вероятности студенческая, стояла у трапа и, скандируя, хором вызывала какую-то Аделаиду, не спешившую сойти на берег.
Брянцев усадил Лелю на чугунный кнехт, взял у нее книжку.
— А ну, что по этому поводу писал товарищ Чехов?
Перелистав несколько страниц, стал читать:
— «Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть, как придет пароход. На пристани было много гуляющих, собрались встречать кого-то, держали букеты… Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на пассажиров, как бы отыскивая знакомых, и, когда обращалась к Гурову, то глаза у нее блестели. Она много говорила, и вопросы у нее были отрывисты… Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода. Анна Сергеевна уже молчала и нюхала цветы, не глядя на Гурова». Набережная опустела, а Брянцев и Елена Евгеньевна все еще сидели и читали книгу, — стараясь придерживаться чеховской ритмики, продолжал Алексей Алексеевич. — Глаза у Елены Евгеньевны блестели, но она не нюхала цветов по той простой причине, что ее кавалер не догадался их купить, — в свои сорок лет он был так же недогадлив, как в юности.
Леля расхохоталась, звонко, как школьница, и порывисто чмокнула Алексея Алексеевича в щеку.
— Ты обладаешь удивительным искусством приземляться, причем делаешь это мягко, как с амортизатором. Двинулись, что ли? А цветы теперь ты мне купишь, я не признаю словесных покаяний.
Вышли из морского вокзала, и, как по мановению волшебной палочки, перед ними оказалась женщина с охапкой алых гладиолусов. Алексей Алексеевич купил все до единого, подошел к оторопевшей от такого великолепия Леле, снял шляпу, взмахнул ею, поклонился отнюдь не с грацией испанского гранда и вручил букет.
— Желаю, чтоб все прочие твои желания исполнялись так же быстро.
— Эгоист ты, Лешка. Законченный. Ведь все мои желания вертятся вокруг тебя.
И тут Алексей Алексеевич заметил человека, украдкой фотографировавшего их. «Ну и пусть, — решил он, не придав этому никакого значения. — Мало ли охотников снимать уличные сцены».
Леля привыкла к знакам внимания, оказываемым Алексеем, но эффектный букет доставил ей истинную радость. На лице заиграла улыбка, походка стала упругой, осанка горделивой, и вся она как-то помолодела.
Шли под обстрелом взглядов гуляющих. Леле доставляло тщеславное удовольствие читать в глазах восхищение, любопытство и даже зависть. Может, букет привлекал внимание? Но на набережной в цветах недостатка нет. Стало быть, они. А почему бы и нет? Очень уж гармоничная пара, хотя эта гармония контрастов. Он — крупный, крепко сколоченный, смуглый, она — невысокая стройная женщина с копной светлых искрящихся волос, с ясными серо-голубыми глазами.
— Куда пойдем ужинать? — спросил Алексей Алексеевич.
Он не так хотел есть, как вырваться из толпы, беззазорно разглядывавшей их.
Поднялись на второй этаж ресторана — привлек полотняный полог над головами, создававший иллюзию прохлады, и открытая терраса с видом на море.
Вечерело. И небо и море гасли, меняли краски. По воде, как по остывающему металлу, скользили «цвета побежалости» — фиолетовый, синий, багряный, розовый. Даже чайки меняли свою окраску. В полосе тени они выглядели обычно, а попадая в зону, доступную солнечным лучам, мгновенно перекрашивались, становились розовыми и розовыми уходили вдаль.
Леля первая заметила эту метаморфозу и не могла отвести глаз от моря. Когда стая чаек, встревоженная мчащимся на них катером, взмыла вверх, она схватила Алексея Алексеевича за руку, и он успел увидеть, как чайки залпом вспыхнули и тотчас погасли, снова уйдя в тень.
Потеряв сразу интерес к морю, Леля повернулась к Алексею Алексеевичу, сказала напевно:
— Ну что, снова обратимся к классике?
Она закрыла глаза, перелистала страницы и наугад ткнула пальцем в какую-то строчку. Взглянула, заколебалась и с явным усилием стала читать, оборвав улыбку:
— «Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат… Точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали все в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих».
Замолчав, Леля наклонила голову над книгой, будто всматривалась в текст, а на самом деле для того, чтобы скрыть прорвавшиеся наружу слезы.
Оркестр играл что-то заунывно-тягучее, нагнетая тоску, ресторан заполнялся людьми.