Обычно сюда на собаках доходят за сутки, за двое. Он шел шесть суток, «пурговал», как говорят здесь.
Выезжая в далекий путь, здесь нужно быть готовым ко всему. Только что было ясно и тихо, как вдруг завыл ветер, завилась метель, все смешалось – и земля, и небо. Не видишь собственной вытянутой руки. Дальше ехать нельзя, а то унесет в бухту. Нужно остановиться, лечь среди собак, положить сверху нарты, закрыться и ждать столько, сколько захочет природа – день, два, неделю. Потом все так же внезапно станет снова спокойно и ясно. Можно продолжать путь.
Гость с рыбного комбината рассказал, что от рыбозавода до города, чтобы обозначить дорогу, расставлены вешки. Так как леса здесь не найдешь, то на дорогах ставят вешки из крупной рыбы, вмороженной в лед. Нельма годится для этого, осетр, чир – огромные рыбины метра по три; их издалека видно: «Чего-чего, а рыбы тут хватает».
Перелет Тикси – Кресты Колымские. Вылетаем ночью. Перелет предстоит очень продолжительный. Может быть, за один день и не долетим.
Опять переставляю часы. После концерта сегодня не ложились. Вылетаем ночью. Как хочется спать!
Но вот фары в окошко. Пришли машины. Едем на аэродром, идем к самолету. Снег под ногами звенит.
Северное сияние кружится над головой. На востоке уже неширокая, розово-зеленая полоса зари – предвестница вечного дня. Опять грузят наши проклятые вещи в самолет. Самое ужасное в перелетах – это наши вещи. Каждый день в новом месте их вытаскивают из самолета, грузят на машины (ведь это все вещи, нужные для концертов). Каждый раз их нужно упаковать, собрать, ничего в самолете не забыть, повезти на концерт, там разложить, выгладить, увезти с концерта, уложить в общежитии, где ночуем, не забыть, отвезти опять на аэродром, погрузить на самолет. И так все дни и все ночи!
Летим. Все сидят на своих местах. Быт настолько устоялся, что все у каждого, вплоть до рукавиц, лежит на своем месте, иначе – беда, если что-нибудь потеряется, ну, например, шапка!
Каждый раз, когда мы возвращаемся в самолет, он настолько промерзает на этом лютом морозе, пока ждет нас, что проходит некоторое время, пока он прогревается. Вот гасят свет. 3 часа ночи. Все, приудобившись, засыпают. Я одна сижу, читаю при свете «персональной» лампочки. (Спать в самолете никак не могу научиться за столько лет полетов.) Все, все спят! Посапывают сладко, в самых смешных, трогательных, беспомощных позах. Можно спать спокойно: самолет ведет Герой Советского Союза К. Михаленко.
Проходит четыре томительных часа. Самолет снижается, хотя остановки не предполагалось. Оказывается, берем бензин в Чокурдаке. Летим дальше. Еще четыре часа лететь.
– По левому борту Скалы-Пальцы, – сообщает бортмеханик.
Надо посмотреть скалы. Расчищаю свое стекло. Внизу, правда, на круглых холмах, по гребню, как циклопический частокол, стоят огромные, будто поставленные людьми, одинаковые камни. Если бы не моя необразованность, я бы утверждала, что это дольмены или кромлехи, или, как их там называют, – первые произведения искусства доисторических людей. Это плато между рекой Аланзеей и Индигиркой (записываю на всякий случай, вдруг кто-нибудь из друзей захочет слетать сюда – посмотреть).
Под крылом – необъятная Колыма! Это устье. Здесь река впадает в море Лаптевых. Здесь якутский казак Семен Дежнев, выйдя из устья реки Колымы, летом 1648 года прошел через Берингов пролив на дощанике, с парусом из звериных шкур, обошел Чукотский полуостров, доказав, что Азия на востоке не соединяется с Америкой.
Здесь родина редчайшей птицы – розовой чайки. Те, кто видел их, рассказывают, как необыкновенно это зрелище – чайки, летящие точно нежные, легкие, кружащиеся лепестки роз. Все это я вычитала в книжке, которую мне дал бортмеханик. Я этих чаек не видала.
Температура минус 36°. Отморозила щеку.
Кресты Колымские. Здесь все, как везде: белая пустыня, только еще печальнее.
Концерты шли до ночи.
Кресты Колымские. Опять утро. Встали в 4 часа и снова идем на аэродром.
Летим. Никак не можем успокоиться: мы здесь, мы видим, как нужно людям живое искусство.
Нет, Арктика не ледяная пустыня! Это край вдохновенного труда, новой техники, высокого патриотизма! Не могу найти слов, которые мне нужны сейчас, – все попадаются какие-то стертые, зажеванные, а я хочу говорить самыми лучшими словами о людях, живущих здесь: летчиках, врачах, педагогах, шахтерах, в глубине вечной мерзлоты добывающих тепло. Этим людям как хлеб необходимо искусство. Сюда должны в первую очередь посылаться лучшие кинокартины, как можно больше концертных бригад, лекторов, музыкантов, поэтов.
Летим над горами, над перевалами. Хорошо хоть нет этой чертовой белой тундры внизу. Не отрываясь смотрю в окно. Снег внизу желтый на гребнях, лиловый на склонах, серый, розовый – целая симфония красок! Летим высоко, 2000 метров. И вдруг за перевалом – вот он, под нами, насколько хватает глаз – Ледовитый океан. Все спят. Из кабины выходит командир корабля.
– Кто хотел видеть айсберги?
