— Потому и нужно назначить нового боевого мага как можно скорее. Ранее эту должность занимал Гаркванус…
Терранд пришел ему на помощь, не давая Долабелле встрять с новой пространной речью:
— Как и полагается Верховному жрецу, согласно традиции.
Священник с важностью кивнул головой.
Долабелла принял вид важный и многозначительный, какой нисходил на него всякий раз, как наступало время принимать богатые дары прихожан, мало кто знает, но жрецы созданы богами только затем, чтобы радовать нас и укреплять наш дух простым и понятным способом — отнимая у человека последнее, что у того есть.
— Однако сейчас мы от нее отступим, — скороговоркой промолвил Ортегиан. — И назначим боевым магом Гроциуса.
Лицо Долабеллы вытягивалось все больше, словно тесто в пальцах неумелой хозяйки.
Радгуль-Йоро, а может быть, трехлапая жаба подарили Ортегиану редкий талант — говорить то, что необходимо, и всегда вовремя.
Вот и сейчас он выбрал момент, когда Гроциуса не было рядом — с тем, чтобы показать: тот не имеет никакого касательства к принятому решению, и вовсе не интриговал за спиной Долабеллы. К тому же, это позволяло избежать неизбежной ссоры между ними.
И словно этих двух причин было недостаточно, имелась и третья — именно сейчас Гроциус стяжал себе заслуженную славу, как устроитель красочного и пышного ритуала, который, если точно следовать дворцовому протоколу, должен был провести Долабелла.
— И в самом деле, друг мой, — продолжал поспешно Ортегиан, не давая собеседнику вставить слово. — Ты только вступил в должность, и еще не успел как следует освоиться…
Жрец открыл рот, пытаясь что-то сказать, и в этот момент и правда стал похож на трехлапую жабу, впрочем, никто не назвал бы это сравнение комплиментом.
Трибун поднял руку, давая понять, что разговор окончен.
Долабелла, не помня себя от гнева и из последних сил стараясь скрыть его, спускался по лестнице, торопясь покинуть дворец. Тонкая иссохшая лапка глубокого старца, мага — Учителя, невесть откуда появившегося, схватила его за рукав золотистой мантии.
Долабелла любил старика, многому у него научился, но сейчас, остановившись, почти со злобой вглядывался в острые черты, испещренные тонкими шрамами — следы когтей болотной птицы фрозы, печень которой составляет один из ингредиентов эликсира жизни, раз оставленные, никогда не исчезают.
Маг рассказывал о каком-то открытии, посмеиваясь, довольно потирая руки, и Долабелла, инстинктом улавливая нужные моменты, тоже улыбался, удивлялся и одобрял. Наконец старика кто-то позвал, и жрец, делая вид, что не слышит призывов подождать, почти сбежал по лестнице к своему паланкину.
Торопясь и наступив на край длинной мантии, он едва не упал, что еще больше ухудшило настроение — падение после выхода из дворца считалось плохим знаком.
Восемь носильщиков с одинаковой татуировкой на лбу, изображающей абрис семигранника храма и свидетельствующей о принадлежности к его низшим служителям, ожидали возле центрального фонтана.
Они молча подняли носилки, покрытые серебристым атласом, натянутым на металлический каркас и подставили складную лестницу с широкими ступенями.
Oнa была рассчитана на то, что жрец, не теряя достоинства, неспешно всходил к своему месту. Как только были задернуты шторки входа и окон, Долабелла позволил себе расслабиться.
Нервное лицо исказила злая гримаса, он намотал на руку длинную золотую цепь, свисающую с шеи и дергал ее так сильно, как будто хотел задушить ею кого-то невидимого. Однако сам жрец слишком хорошо видел лицо врага, маячившего перед глазами призрачным порождением.
Он видел его темное бездонное око, которое хотелось вырвать, зацепив большим пальцем и долго топтать ногами. Мысли метались в голове, гневные, сожалеющие, мстительные.
Жрец вытянул ноги, откинувшись на спинку мягкого сиденья. Жара казалась нестерпимой, и он слегка отдернул шторку окна, в образовавшуюся щель скользя взором по немеркнущей, непростой красоте Уединенных Дворцов.
Чужие люди, наемники, бродили между постройками, фонтанами, вечнозелеными кустарниками, из которых младшие маги и служители вырезали фигуры зверей, цепи Языков Пламени, низвергающиеся водопады, сцены охоты, поединков, уборки урожая. Долабелла злорадно отметил, что на лицах чужестранцев была написана скука.
«Грязные твари, — подумал он, — вам ли понимать красоту. Вам плохо, ведь здесь нет ни трактиров, ни девок, ни азартной игры. Даже подраться между собой вы не смеете, изображая достойных гостей Трибуна».
И как только имя это мелькнуло, на миг забытое, он вновь преисполнился ненависти.
«Я помогал тебе, жалкий уродец! Такова благодарность тирана, болтающего о демократии. Но я, я, каков глупец, видно, боги отняли последний разум, которого и так, видать, не очень много, если оставил без поддержки Фогаррида. За мной бы пошли люди, я был бы доверенным человеком старика. Разве он позволил бы так распоясаться второму уроду, Гроциусу? Ничтожный маг пошел против Верховного жреца и эта образина, пол-человека, поддержала его».
