Сначала Фогаррид не хотел отменять представления. Он замыслил заменить их театром. Хотел, чтобы на Арене ставили лучшие комедии, привезенные из Аргоса, пафосные драмы из Коринфа или читали вслух стихи.
В первый раз люди пришли по привычке. Потом выяснилось — почти никто из них даже не догадывался, что гладиаторские бои отменили.
История о кофском короле, который бросил вызов богам, и под конец покончил с собой, показалась народу глупой, и лучшую театральную труппу, которая приехала из Коринфа по особому приглашению Фогаррида, забросали тухлыми яйцами, — которые зрители обычно брали с собой, чтобы угостить недостаточно храбрых или просто не понравившихся им бойцов.
Отшельник пришел в ужас — он понимал, что после такого приема вряд ли в Валлардию приедут известные актеры и поэты. Однако v вскоре выяснилось, что его ждут более серьезнее проблемы. На второе представление почти никто не пришел, и Колизей решили закрыть.
Этот шаг тоже оказался ошибкой. Люди приходили к его воротам, кричали: «Верните Арену!», а потом к этим лозунгам прибавился и новый — «Долой Фогаррида!»
Многие шептали, что толпу подстрекали люди, посланные врагами отшельника. Прежние аристократы, потерявшие власть после смерти Димитриса, снова хотели обрести ее, — а новые народные лидеры, которым не досталось места у трона, внезапно стали союзниками тех, кого раньше так ненавидели.
Впрочем, надо быть справедливым — никакие козни врагов не смогли бы повредить Фогарриду, если бы простые люди поддерживали его. К несчастью, тем, кто привык жить при королевской власти, воздух свободы отчего-то не понравился. Они и правда тосковали по сильному лидеру, которого можно уважать не потому, что он благороден и думает о своих подданных, — а за то, что внушает им страх.
Уродство, которым был отмечен от рождения Ортегиан, сыграло ему на руку. В глазах толпы, он стал зловещим демоном, а именно такому она и хотела поклоняться.
Примерно об этом думал Немедий, когда вместе с Корделией они спускались по узкой винтовой лестнице, что вела в нижние ярусы Колизея. Здесь держали самых опасных заключенных, которые сражались па Арене не ради денег и славы, а лишь за право прожить еще один день. Тут же томились в клетках дикие звери, — такие же пленники.
Люди шептались, будто в потайных комнатах есть и камеры пыток, но уж это было неправдой — короли Валлардии слишком обленились, чтобы так часто ходить в Колизей по каждому пустяку, и застенки устроили в подвалах собственного Дворца.
Полы багряной мантии скользили по грязному, заляпанному лужами крови и нечистот полу, но Немедий не замечал этого, — хорошо зная, что на следующий день камердинер принесет ему девственно чистую одежду, сбрызнутую лучшими духами из Шема.
Двое стражников сопровождали их, — человек, оказавшийся здесь впервые, мог легко заблудиться в подземных ярусах Колизея. Оба солдата шли впереди, и свет факелов в их мускулистых руках почти не касался сановника и Корделии.
Тем приходилось идти почти в потемках.
Гладиаторы, которые готовятся к выходу на арену, не носят светильники, — толпа не простит, если их любимец не сможет предстать перед ними лишь потому, что случайно обжег руку горячим маслом. Воины должны умирать только на глазах зрителей, — иначе получится, что человеческая жизнь ничего не стоит.
Немедий, как королевский советник, также не мог опуститься до столь низменной работы.
Споткнувшись в очередной раз, девушка спросила:
— Почему один из них не пойдет сзади?
Этот простой вопрос заставил Немедия сжаться, словно он был забитым ребенком, услышавшим грозный окрик отца. Лицо советника побледнело еще сильнее, и стало казаться, что оно само источает свет — таким оно было белым. Понизив голос, он произнес едва слышно:
— Здесь это не принято. Стражники идут за спиной только у тех, кто приговорен к смерти.
— Я слышал, твоя подруга будет выступать сегодня? — спросил Трибун. В его голосе звучало неподдельное изумление.
Маленького роста, уродливый, лишенный физической силы, — он не мог понять пьянящую радость битвы, которая заставляла выходить на арену гладиаторов. Ортегиан знал, что многие из бойцов осуждены на казнь или каторгу, и потому сами выбрали Арену. Этот шаг дарил им почести, удобные покои (впрочем, из которых нельзя было выйти, иначе как в сад или залу для тренировок), лучшую еду и роскошных женщин.
Но что толкало других — свободных, радостных, полных сил? Для чего они раз за разом рискуют жизнью, хотя каждый день на их глазах из Колизея уносят их товарищей, которым изменила удача? Трибун решительно не мог этого понять, а Конан, в свою очередь, не смог бы ему объяснить.
Так и он сам никогда не сумел бы остаться на одном месте, завести лавку или кузню, обзавестись пузатой женой и кучей неумытых детишек — а ведь именно в этом многие люди видят и счастье, и смысл жизни.
— Корделия любит арену, — ответил киммериец. — А арена любит ее.
