АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович [1862–1923] — фельетонист и беллетрист. Газетная вырезка, обрывок случайно услышанной беседы, скандал в московских аристократических кругах вдохновляют его, служа материалом для фельетонов, подчас весьма острых. Один из таковых, «Господа Обмановы», т. е. Романовы, вызвал ссылку А. в Минусинск [1902]. Фельетонный характер окрашивает все творчество А. Он пишет стихи, драмы, критические статьи и романы — об артисте Далматове и о протопопе Аввакуме, о Нероне («Зверь из бездны»), о быте и нравах конца XIX в. (романы «Восьмидесятники» и «Девятидесятники»), о женском вопросе и проституции («Виктория Павловна» и «Марья Лусьева») — всегда многословные и почти всегда поверхностные. А. привлекает общественная хроника с широким захватом эпохи. У него же находим произведения из эпохи крепостного права («Княжна»), из жизни театра («Сумерки божков»), на оккультные темы (роман «Жарцвет»). «Бегом через жизнь» — так характеризует творчество А. один из критиков. Большинство книг А. - свод старых и новых фельетонов. Бульварные приемы А. способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях. Портретность фигур придает его сочинениям интерес любопытных общественно-исторических документов.
Иванъ Карповичъ Тишенко, старшій столоначальникъ въ отдленіи Препонъ, департамента Противодйствій, давно уже очнулся отъ послобденнаго сна, но все еще сидлъ на кровати, звалъ, тупо вглядываясь въ свтовую полосу, брошенную, сквозь полуотворенную дверь, на полъ темной спальни лампами столовой, и злился — безпричинно, тяжело, надуто, какъ умютъ злиться только полнокровные и съ дурнымъ пищевареніемъ люди, когда доспятъ до прилива къ голов. Его раздражало — то, зачмъ онъ такъ долго спалъ, то, зачмъ его разбудили. Шумъ самовара, звяканье чашекъ въ столовой били его по нервамъ. Хотлось сорвать злость хоть на чемъ-нибудь. Ивана Карповича уже три раза звали пить чай; дважды онъ промолчалъ, а на третій разъ сердито крикнулъ:- «знаю! слышалъ! можно, кажется, не приставать, пощадить человка!» — и, хотя чаю ему очень хотлось, нарочно, на зло просидлъ въ темнот еще нсколько минутъ. Наконецъ всталъ, накинулъ халатъ, вдлъ ноги въ туфли, — и, при первомъ же шаг, споткнулся на что-то. Поднялъ, посмотрлъ: старый женскій башмакъ.
— Бросаетъ тутъ… гадость какая! — съ сердцемъ проворчалъ онъ и швырнулъ башмакъ въ уголъ.
По тому, какъ порывисто Иванъ Карповичъ хлебалъ горячій чай, и по толстой сердитой морщин на его лбу, Аннушка, домоправительница Тишенко, догадалась, что баринъ сильно не въ дух. Она испуганно молчала, исподлобья и украдкой поглядывая на Ивана Карповича блестящими голубыми глазами. Иванъ Карповичъ поймалъ одинъ изъ этихъ робкихъ взглядовъ…
— Позвольте васъ спросить, — ехидно и рзко сказалъ онъ, глядя въ сторону, — долго-ли мн еще пріучать васъ къ порядку? Расшвыриваете у меня въ комнат обувь свою прелестную… очень мило!.. Ко мн ходятъ товарищи, порядочные люди; коли сами срамиться желаете, срамитесь, сколько угодно, но меня срамить я вамъ запрещаю.
Аннушка испугалась еще больше, покраснла, какъ кумачъ, и едва не уронила изъ задрожавшихъ рукъ чайникъ…
— Виновата, Иванъ Карповичъ… сейчасъ приберу, забыла…
Она вышла. Иванъ Карповичъ посмотрлъ ей вслдъ и презрительно покачалъ головой. Ему было досадно, что Аннушка и на этотъ разъ проявила обычную, много лтъ знакомую ему покорность, не возразила и не дала ему отвести душу въ легкой ссор. — «Фу, какъ глупа и тупа!» — подумалъ онъ, — самыхъ простыхъ и первоначальныхъ правъ своихъ не понимаетъ, а туда же еще зовется женщиной! Какой это женщина? такъ, — красивый кусокъ мяса… Да и чего красиваго? Такъ… одни тлеса! Отпустилъ Богъ двадцать фунтовъ грудей, — только и всей радости… Корова! Вымя!
Напившись чаю, Иванъ Карповичъ взялъ шапку и, не взглянувъ на Аннушку, вышелъ со двора.
Онъ отправился въ гости къ своему сослуживцу Блоносову. Блоносовъ — человкъ семейный и обремененный дтьми, жилъ тмъ не мене открыто; у него сидло на ше четыре взрослыхъ дочери: ради ихъ устройства Блоносовъ принималъ гостей больше и чаще, чмъ желалъ и былъ въ состояніи. Иванъ Карповичъ нашелъ у него большое общество — все молодежь. «Пріятно проведу время», — ршилъ онъ, и недавней сонной досады какъ не бывало. Онъ сдлался и веселъ, и развязенъ, разсказалъ Блоносову служебный анекдотъ, мадамъ Блоносовой сообщилъ рецептъ отъ ревматизма, а, когда барышни затяли petits jeux и танцы подъ фортепіано, оказался самымъ дятельнымъ и интереснымъ кавалеромъ. Танцуя кадриль съ младшей Блоносовой, Линой, красивой двушкой, похожей на Тамару съ извстной гравюры Зичи, Тишенко смшилъ свою даму каламбурами, допытывался, въ кого она влюблена, сказалъ ей про ея сходство съ Тамарой. Барышня смялась и не безъ интереса поглядывала на своего кавалера. Однако старики Блоносовы, наблюдавшіе танцующихъ взорами и умиленными, и дловыми вмст, строили довольно кислыя гримасы, когда на глаза имъ попадались Лина и Тишенко въ пар. Посл кадрили мать отозвала Лину.
— Ты съ Тишенко много не танцуй, — внушила она, — онъ конечно не дуренъ собой и уметъ держаться въ обществ, но онъ женатый, хоть и врозь съ женой живетъ. Про него ходятъ нехорошіе слухи. Нечего теб, двушк, съ нимъ знаться. Дурные люди сплетни по знакомымъ разнесутъ, да и самъ голубчикъ — извстный сахаръ-медовичъ: втрое ихъ хвастаетъ…
И во весь вечеръ Тишенко не удалось уже ни слова сказать съ m-lle Блоносовой.
Возвращался домой Иванъ Карповичъ поздно и немного пьяный. По дорог имъ опять овладли злыя, мрачиня мысли.
— Завидно, право, завидно, — думалъ онъ, — умютъ же люди жить! Какой-нибудь Блоносовъ — что онъ? тля, безпросвтный чинуша. По служб идетъ скверно, у начальства числится въ круглыхъ дуракахъ, необразованъ… а вотъ поди же ты, какъ у него хорошо! Жена, дочери, приличное общество… ахъ, какое это великое дло! Право, въ семь онъ даже не такъ глупо кажется, — что значитъ свое гнздо! И себ спокойно, и люди уважаютъ.
Онъ гнвно отбросилъ носкомъ сапога попавшій подъ ноги окурокъ.
