Она знала, что почти утратила былую красоту. Глаза ее распухли и покраснели от постоянных слез; она побледнела и похудела так, что это заметила даже миссис Дженнингс. «Что-то, милая моя, — говорила она, — туалеты ваши стали вам как будто великоваты!»
Марианна предпочла бы оставаться дома и не показываться в свете, как того требовала учтивость, однако избежать этого не могла. Сестры Дэшвуд для того и приехали в Лондон, чтобы наслаждаться его развлечениями, и, отказываясь от всех приглашений, Марианна дурно отплатила бы миссис Дженнингс за ее доброту. Посещение балов и званых вечеров, улыбки, светские разговоры ни о чем, необходимость хранить веселый и довольный вид были для Марианны невыносимо мучительны. Одно лишь слабое утешение находила она в том, что на каком-нибудь из этих вечеров Элинор может встретить Эдварда. Пусть все надежды на собственное счастье для нее потеряны — Марианна не отклоняла приглашений, чтобы не помешать счастью сестры.
Но как же ей было тяжело! И как мучительно сжималось сердце при мысли, что на одном из этих вечеров она может вновь столкнуться с Уиллоуби!
Увидев его впервые после того ужасного дня, Марианна едва не лишилась сознания — так остра была душевная боль. Хотя после того, как он в последний раз стоял перед ней во плоти, прошло более двух месяцев, Марианна оказалась не готова к тому, чтобы внезапно увидеть его посреди залы, полной людей, от себя в каких-нибудь двадцати шагах. Словно в тумане, видела она, как он любезничает с разряженной молодой особой (кто она, Марианна узнала после), с несказанной сердечной мукой слышала из его уст холодное, равнодушное приветствие. По счастью, ей не пришлось объяснять свою внезапную слабость: спутники ее заметили, что лицо Марианны смертельно побледнело, дыхание пресеклось, и ноги подкосились, но, несомненно, дали этому свое объяснение. Она едва держалась на ногах, и Элинор вместе с полковником Брэндоном под руки довели ее до экипажа. Марианна была не в силах поблагодарить полковника даже кивком головы — за нее это сделала Элинор.
На этот раз обычная проницательность изменила сестре: Элинор, несомненно, полагала, что Марианна потрясена и в глубоком горе из-за того, что Уиллоуби для нее потерян. О, если бы так! Если бы Марианна — бедная влюбленная глупышка, какой была она еще совсем недавно — страдала лишь от того, что лишилась его расположения! Если бы эта нестерпимая сердечная боль и тошнотворный страх происходили лишь от неразделенной любви! Тогда ей было бы легче забыть Уиллоуби — так же, как, несомненно, полковник Брэндон уже забыл, что был ею увлечен.
Но любовь ее не осталась неразделенной. В сердце своем — и, если это возможно, еще глубже сердца — Марианна знала, что Уиллоуби тоже ее любил; и теперь не могла поверить, что он предал свою любовь ради пятидесяти тысяч фунтов. Возможно ли такое? И как после такого жить?
В томительные бессонные ночи мысли Марианны, неожиданно для нее самой, все чаще обращались к полковнику и его поведению в сравнении с поведением Уиллоуби. Прежде она смеялась над его ухаживаниями, говорила, что он для нее слишком стар, осыпала насмешками его «угрюмый вид». Как все изменилось! Теперь насмешек и глумлений заслуживает она сама — а он, без сомнения, почтет себя счастливцем, что не связал открыто свое имя и судьбу с женщиной, так себя унизившей… Благоразумие больше не казалось Марианне смешным и глупым предрассудком. Элинор была права, во всем права! Ей следовало быть осторожнее!.. При этой мысли желудок ее болезненно сжался, и Марианна снова склонилась над ночным горшком.
Теплая ладонь легла ей на спину — красноречивый знак того, что Элинор не спит.
— Дорогая моя, ты уверена, что не больна?
Промокнув салфеткой уголок рта, Марианна твердо ответила:
— Элинор, со мной все хорошо. Или будет хорошо утром. Должно быть, жаркое, что подавали за ужином, было несвежим.
— Марианна, мы с тобой ели одно и то же, но только твой ужин оказался в ночном горшке!
— Ты всегда была крепче и здоровее меня. Спи спокойно. Уверяю тебя, со мной все хорошо, — солгала Марианна.
Элинор недоверчиво вздохнула, однако снова легла под одеяло и свернулась клубочком, стараясь согреться в опустевшей постели.
Марианна понимала, что с ее стороны эгоистично не возвращаться в постель, где мерзнет под тонким одеялом сестра; однако сейчас близость любого другого человека была для нее невыносима. Кошмарный сон вновь взбаламутил нестерпимую боль и горечь — чувства, с которыми Марианна предпочитала оставаться наедине.
