— Вот так всегда — чуть что «враг народа». Был бы тридцать седьмой год, ты бы в миг донёс. Так и живём дятлами, тук, тук, тук — стучим друг на друга, — Сутягин постучал пальцами по табуретке. А они изгаляются над нами как хотят. Что, может, я не прав? Авария на станции, идёт выброс радиации, всё вокруг заражается, а эти сволочи гонят людей на демонстрацию. Этот кремлёвский болтун, «даду, даду», консенсус грёбаный, он, что не знал или не соображал, какая беда на нас свалилась. Почему не успокоил этих местных коммунистических божков и не отменил этот цирк с флажками и транспарантами. Потому как, ему на людей наплавать. И наплевать на этих пацанов, что лезут без средств защиты в реактор. Нет у тебя спецтехники, специально обученных людей, стань на колени перед всем миром и проси помощи у запада. Прекрати надувать щёки, что ты лидер великой страны. Хотя, какая она там, в задницу великая. Ну не губи ты этих мальчишек. А пожарники, которые в первые часы тушили эту станцию, они же без средств защиты несколько часов были в живом реакторе. Станций настроили, а специальные пожарные подразделения создать забыли. На это денег пожалели. Потому что начхать им на этих людей. А, на мой взгляд, есть в этом городе АЭС, должна быть и организация с обученными людьми и спецтехникой, для тушения пожара и для таких вот дел, какими мы сегодня занимаемся. Иначе же какой смысл их строить. Их же строят как бы для улучшения жизни человека. А о безопасности этой жизни никто не печётся. Абсурд какой-то.
Выпитый спирт дал свои результаты. Сутягин затих, не раздеваясь, лёг на кровать и захрапел.
После приезда из Чернобыля Бурцев нашёл в почтовом ящике перевод. Это Колесников прислал деньги за мебель. Вечером зазвонил телефон. Бурцев поднял трубку и услышал женский голос.
— Здравствуйте, Василий Петрович, это Оля Колесникова. Я вам деньги выслала.
— Спасибо, сегодня приехал из командировки, нашёл перевод в почтовом ящике.
Завтра пойду на почту. Ну, как, подошла вам в трёхкомнатную мебель?
— Я её продала.
— Стало быть, не подошла. А как Лёня поживает, как ему служится на новом месте?
— Лёни нет. Месяц как похоронили.
— Что случилось?
— Обширный инфаркт. Вечером пришёл с работы, схватил приступ, вызвала скорую помощь. Пока та приехала, он умер у меня на руках. В штаб его так и не взяли. Всё тянули, тянули с приказом, пока не ушёл командующий. Пришёл новый взял другого человека. У нас сейчас новый комдив и этот начал на Леню давить: расчищал место для какого-то протеже. Лёня с ним поругался, пришёл домой, и всё случилось. Я во всём виновата, — заплакала Оля. — Лучше бы мы поехали сразу туда, в эту дыру.
— Примите мои соболезнования и не корите себя. Вы же ни в чём не виноваты. Он не должен был ехать туда. Пособие на детей оформили?
— Нет, не дали. Пошла к комдиву, а он дал бумагу, что умер не при исполнении служебных обязанностей. Говорит, если бы на службе его схватил инфаркт, тогда бы другое дело, а сейчас придётся судиться.
— И как же вы теперь?
— Ребята на похороны собрали, кручусь на двух работах. Учительствую и ещё вечером кабинеты и лестницу мою. Мне бы только девочек выучить.
Утром Бурцев ушёл на почту, получил деньги и тут же их отправил Колесниковой. Как-то поздно вечером зазвонил телефон. Звонила снова Оля.
— Что же вы делаете? — начала она. — Зачем же вы деньги назад прислали?
— Все ребята на похороны Лёни сдавали, я же тоже с ним служил.
— Так это же много.
— Каждый, Оленька, дает столько, сколько сможет.
— Спасибо, Василий Петрович, вы извините, что я так поздно звоню. Пока лестницу помыла, пришла домой, вижу перевод.
— Оля, я не ложусь рано спать, мне жаль расставаться с прожитым днём, потому что завтра будет такая же канитель. Вечером читаю допоздна книги. С ними намного интереснее жить.
Они попрощались.
